День Полыни
Шрифт:
Ну да. А если кто на мокром кафеле в туалете поскользнулся и голову об унитаз разбил, так это вина того, кто воду разлил. И почему-то интуиция мне подсказывает, что разливают часто. Ах нет, это не интуиция, это Марджори Пек из прошлой временной петли, о которой она на этом кругу и понятия не имеет.
– Мэм, я хотел бы поговорить с вашим брауни.
– Прямо сейчас? Едва ли это возможно. Он стар и болен, и, сказать по правде, равнодушен и ленив. К тому же он получил инвалидность, а с нею – право на сокращенный рабочий день. Воевать с ним бесполезно, другого у нас нет, и я вижу его так редко, что
Теперь понятно, почему капуста пригорела!
– Насколько я понимаю в повадках брауни, – а я должен понимать, если прикидываюсь техэкспертом, – он не может выйти прочь с подведомственной территории. Что же он делает, и почему я не могу его увидеть?
– Спит он, – баньши показала в усмешке большие желтые зубы. – Забился в валенок и дрыхнет в подвале среди труб. И ничто – даже пожар! – не сможет его разбудить. Поверьте, я пыталась.
Поверю. Но попытаюсь.
Баньши спустилась со мною вниз, но ползать среди труб в поисках заветного валенка с важным свидетелем предоставила мне, сама же осталась в скудно освещенном главном проходе.
Их подвал походил на страшный сон, но я и не ждал другого. Из переплетенных труб сочилась вода и собиралась в лужи на полу, клочья изоляции висели до земли, а сама земля была настолько сухой, что походила на пыль. Вода почти не впитывалась в нее и лежала поверху, неестественно выпукло, и масляно блестела. Сами же трубы были переплетены столь часто и так низко, что я едва-едва пролезал меж ними с фонарем и отгонял от себя мысли о путешествии по драконьим кишкам. Судя по всему, их штатный брауни не слишком велик. Случись и вправду пожар, найти и спасти его будет непросто.
При пожаре о нем, скорее всего, и не вспомнят. Не допустить возгорания, между прочим, его прямое дело, но едва ли спящий в валенке брауни способен что-то там предотвратить.
Я прочесывал подвал, двигаясь зигзагом и борясь с ощущением, что уже был на этом месте. Первый найденный мною валенок оказался пустым. Во втором, заткнутом между потолком и трубой, проходящей поверху, на первый взгляд хранился кусок старой стекловаты. Зажав его под мышкой, я выбрался к баньши, терпеливо ожидавшей меня.
– Это?
Она пожала костлявыми плечами, при этом шевельнулись складчатые крылья, сложенные за спиной.
– Я не различаю валенки.
Я потряс валенок, сначала несильно, потом постучал по нему, затем перевернул, и наконец, в полной мере осознавая неделикатность своего поступка, просто зацепил пальцем «стекловату» и вытянул весь пучок на скудный свет.
Он упал на пол, и из него высыпались в пыль несколько сухих косточек.
– Он мертв, – сказал я. – И уже давно. Разрешите представиться, инспектор Реннарт, городская полиция, отдел магических преступлений. Вам придется ответить на несколько неудобных вопросов, мэм.
Она посмотрела на меня, и хищный рот ее скривился в сардонической усмешке.
– Я не желала ему смерти и не причиняла ее.
Причем я не услышал лжи в ее голосе, и это меня озадачило.
Это
Но что такое естественная причина для подобного существа?
Я раздраженно сдунул с кружки отражение предсказательницы Мелоди Маркет. Эта особа сообщала о своем существовании и роде деятельности посредством самой бесцеремонной рекламной магии: собственной персоной появлялась в отражениях. В зеркалах, тазиках с водой, в ваших тарелках – в достаточно прозрачных супах, и в чайных чашках. У нее, насколько я помнил, были неприятности в связи с нарушением закона о магическом вторжении в частную жизнь, но она как-то выкрутилась. Теперь ей было разрешено пользоваться отражающими поверхностями в местах общественного пользования.
Не было ничего удивительного, если моя руки, например, в туалете, в театре, вы поднимали глаза и встречали в зеркале ее лик, подобный луне – то есть, такой же рябой и круглый! – и выслушивали ее очередную эпохальную сентенцию. В участке эта спамерша так всем осточертела, что Баффин не пожалел бюджетных средств на файерволл-чары. Однако здесь, в работном доме, ей ничто не препятствовало. Все были в курсе ее предсказаний, процентов восемьдесят из них сбывались, однако никто из тех, кого я знал, не придавал им никакого значения. Подозреваю: именно в виду ее вездесущности.
Вокруг мельтешило множество народу: снимали с полок и упаковывали бухгалтерские книги, выносили мебель, в углу с нашей баньши беседовали чины повыше моего, и Рохля был там же, а Марджори мыкалась поодаль, надутая и никому не нужная. Я же вкушал заслуженные плоды в виде жидкого детдомовского кофе.
Есть зло системное, и есть зло, которое просто зло, несовместимое ни с какой системой. Как государственный служащий я и сам – существо, творящее вокруг себя системное зло, оправдываясь тем, что иначе было бы хуже, и подтверждая это статистикой, и еще тем, что таков закон и таков приказ.
Работный дом эвакуируют. Дом без брауни не отвечает нормам, установленным для жилого помещения, он может рухнуть в любой момент и подлежит сносу, каковой и будет произведен в ближайшее время. Эвакуацию, разумеется, следовало провести много раньше, и неизвестно, сколько еще директриса морочила бы головы захожим инспекторам, если бы один из них – я! – не оказался из полиции. И, между прочим, ее мотивы вполне ясны. Должностное лицо ее уровня способно зайти очень далеко ради того только, чтобы ничто не менялось. А переезд – это хлопоты. Смена персонала. И траты. Во время переезда на свету оказывается много такого, что хотелось бы скрыть. Вспомните, как жалко выглядит ваша «почти еще новая» мебель, когда ее грузят в фургон. Поцарапанные ножки у стола, любимое котом драное кресло, разномастные стулья, поношенная одежда, увязанная покрывало… Какой-нибудь шарфик непременно упадет в грязь. А ведь это все – составные части вашего уютного дома. Что же говорить о тайнах дома, который не был уютным никогда? Да и домом то назван чисто по недоразумению.