День лисицы
Шрифт:
Коста заставил себя подняться и пошел, нетвердо ступая, смущенный тем, что рыбаки сторонились, давая ему пройти. Лола жила наискосок от рынка и поэтому, когда приносили улов, обычно оказывалась у прилавка первой. Обычно дверь ее дома была открыта и днем и ночью. Он подергал ручку, постучал ногой в дверь и громко позвал через замочную скважину. Изо всех окон высунулись головы. Шедшие за Костой по пятам ребятишки опасливо остановились посреди улицы. Рыбаки на рынке оставались на своих местах и только исподтишка наблюдали за ним. Он снова подергал дверную ручку, над головой у него заскрипели, отворяясь, ставни, на балконе появилась разгневанная
— Пожалуйста, потише — ведь в доме больная!
Он повернулся, и ребятишки бросились врассыпную. Он не раз видел, как они точно так же разбегались, услышав ругань идиота, который, убежав с чердака, где его держали взаперти, прыгал по улице, расстегнув штаны и корча рожи.
Коста добрался до прилавка и, взяв рыбу за жабры, поднял ее. С минуту он стоял в полной растерянности, не зная, что предпринять. И внезапно ответ нашелся. Он увидел, что позади толпы движется, стараясь не привлекать к себе внимания, Сервера, заведующий муниципальным холодильником. Снова бросив рыбу на прилавок, Коста направился к нему.
— Эй, Сервера! Слыхал, какую я поймал рыбу? И дала же она мне жару! Вот что, видно, старик, ее сегодня ночью продать будет несподручно, так что давай сунем ее до утра в холодилку, если ты не против.
В худшем случае он получит нужную сумму завтра утром, осилит как-нибудь шесть миль до шоссе, а там уж кто-нибудь подбросит его в Барселону.
Лицо у добряка Серверы вытянулось, перед Костой стоял маленький, грустный, припертый к стене Понтий Пилат.
— Боже ты мой, дело-то ведь в том…
— Мне надо сходить к доктору, чтоб меня немного подштопали. Не стал бы тебя торопить, да ведь сам видишь, что у меня с ухом. Перед глазами все плывет…
— Да дело-то в том… разве ты не знаешь? На заводе поломка, и льда нету. Ведь мы же от завода зависим, а там поломка — вот потому и нет льда. Ни кубика. Короче говоря, завод не работает, и льда нет.
Коста беззвучно шевелил губами, пытаясь что-то сказать.
— Положить ее в камеру мы, конечно, можем, — горестно сказал Сервера. — Безусловно, можем. Ключи-то, вот они, я их всегда ношу при себе. Вот этот большой от холодильника. Отпереть его ничего не стоит. Ты не думай. Да только ведь безо льда она к утру все равно протухнет.
На мгновение голову Косты затопила звенящая тишина, и, словно отвечая на какое-то невысказанное возражение Косты, Сервера добавил:
— Я знаю, что лодки вышли в море за сардиной, но, если, с божьей помощью, улов будет, его повезут продавать в Пуэрто-де-ла-Сельва.
В голове у Косты помутилось: ему вдруг представилось, что где-то в кромешной тьме бурным потоком мчится темная река, унося с собой водоросли и гальку. Мавританская башня как бы осела, стряхнув тонкий слой пыли. И пища в животах у людей, глазевших на него, протиснулась немног о дальше в своем движении по кишечнику. Что-то причиняло ему боль, но что именно, он никак не мог вспомнить.
Слишком много музыки зазвучало вдруг в воздухе, и звуки тут и там падали на землю ленивым летним дождем. Музыка стала громче, и в мозгу у Косты что-то плавно встало на свое место — он узнал Каньядаса, гостиничного слугу, исполнявшего самые разнообразные поручения. Он приближался, наигрывая на гитаре. Каньядас все время играл роль — он усердно изображал из себя испанца, который, по его представлению, отвечал бы запросам иностранных туристов; сейчас он направлялся к вытянутому крылу гостиницы, чтобы развлечь серенадами молодых иностранок,
— «Привет, привет всем! Уж полночь наступила! Но что же происходит тут? Ответьте либо смолкните навеки».
Рыбаки смотрели мимо него. Коста был теперь в цирке, где по кругу галопировали белые лошади. Внезапно на спине каждой лошади очутилось по лисице. Он старался собраться с мыслями, но земля по-прежнему уплывала из-под ног.
Сервера, которого мучила совесть, решил воспользоваться случаем.
— Смотри, Каньядас, какая рыба! Может, ты сумеешь с ней что-нибудь сделать? Если б мы могли продержать ее ночь, тогда б и говорить не о чем, да вот холодильник испустил дух.
— Теперь рыба. О господи! — вздохнул Каньядас. — Чего только мне в жизни не предлагали. Но такое — впервые. Что это, молодая китиха, что ль?
Ветер надул маскарадную рубаху Каньядаса, и крошечные тореадоры встрепенулись, готовые отразить нападение врага.
— Да я не тебе предлагаю, — продолжал Сервера, — я про ресторан гостиницы говорю. Можно ведь подработать.
Каньядас прикинул в уме, и его простоватое лицо обрело твердость.
— Извиняюсь, да только бюджет утверждается на неделю вперед. Сразу видно, что ты не больно-то понимаешь, как управляют гостиницей. Вот что я тебе скажу, — повернулся он к Косте, — если ты ее никуда не пристроишь, приходи ко мне. Могу дать тебе за нее сотню. Все лучше, чем ничего. — Взяв на гитаре еще несколько аккордов, он двинулся прочь, но дорогу ему загородил Франсиско. Он был во всем черном и выглядел торжественно, словно собрался на свадьбу или на похороны. Тусклый желтый свет играл на его выдававшихся свежевыбритых скулах.
— Грабежа под каким угодно предлогом мы здесь не допустим, — сказал он. — Если кому нужна рыба, он покупает ее за настоящую цену у торговок, а если торговки не хотят эту рыбу покупать, это их дело. Значит, у них есть свои причины.
Остальные рыбаки стали в замешательстве расходиться, как бы снимая с себя ответственность за происходящее. Коста же, слушая Франсиско, постепенно приходил в себя: ему словно вылили на голову ведро холодной воды. Он понял: это приговор.
— Почему не сказать прямо? Я этого никак не пойму. Незачем ломать комедию. Давайте лучше начистоту. Не хотят торговки покупать у этого джентльмена рыбу — что поделаешь, дело хозяйское. А тут торговать мы ему не позволим. Пусть продает ее где-нибудь в другом месте. Вот и весь сказ. А ты иди с ним и покупай ее там, если хочешь.
Коста убил бы его, если б мог, и с радостью отправился бы за это на казнь, но, хотя в голове прояснилось, силы окончательно покинули его.
«Я все равно убью его, только вот оправлюсь немного, — стучало в мозгу. — Сломаю ему хребет об его же собственную лодку. И с остальными со всеми расправлюсь, до кого успею добраться. А потом уж наложу на себя руки».
Он поднял глаза и, шатаясь, двинулся вперед, зеваки расступились перед ним, и опять в голове у него помутилось, и ему уже казалось, что он стоит среди ветряных мельниц и от поднятого ими ветра дрожит его ничем не защищенное тело. Он что-то искал — лихорадочно, отчаянно, но ему мешала боль в голове, которая все время вытекала наружу и окрашивала красным полевые маки. И времени у него оставалось мало, потому что солнце быстро садилось, и вскоре должно было стать совсем темно.