День лисицы

Льюис Норман

Полковник встал и протянул Виланове руку.

— Было чрезвычайно интересно познакомиться с вами. Поверьте, я завидую вам — такой прелестный вид открывается из вашего окна.

— По крайней мере запах гнили долетает ко мне через него только из помойки соседей, — сказал Виланова. — А это еще не так плохо.

Продолжая улыбаться, полковник вполголоса процитировал строчку из «Оды одиночеству» Луиса де Леона. Затем кивнул замершему, как на параде, Кальесу. Росас проводил их до дверей и извинился, что не сможет сопровождать их обратно в деревню.

— Мне кажется, старик хочет посоветоваться со мной относительно своего здоровья.

— Разумеется,

разумеется, — сказал полковник, и Росас с удивлением почувствовал, что от его любезных слов повеяло холодком.

Когда Росас вернулся в комнату, дон Федерико, не взглянув на него, встал и подошел к горке, где хранились остатки коллекции севрского фарфора. Выбрав прелестное блюдце, он поставил его на маленький столик. Снял пиджак, повесил его на спинку стула, налил из кувшина полтаза воды, вынул вставную челюсть и осторожно положил ее на блюдце. Росас, усевшись на один из резных тронов, с усмешкой наблюдал за ним.

Дон Федерико, ожесточенно растиравший подбородок, резко повернулся к доктору.

— Намеков вы, как видно, не понимаете!

— Неужели вы хотите избавиться от меня?

— А разве вам не ясно?

— Не понимаю почему — ведь нам давно не представлялось возможности поболтать.

Виланова вставил челюсть на место.

— У вас совершенно нет чувства приличия. Раз уж вы вломились ко мне в дом с этими двумя чудовищами, имели бы по крайней мере совесть убраться вместе с ними.

— Не будьте идиотом, — сказал Росас. — Я действовал вам на благо. Если б я не пришел последить за вами, вы бы показали себя в сто раз большим ослом. Видит бог, вы и так уже крепко влипли…

— Вас удивляет, что я желаю открыто выражать свое мнение в собственном доме?

— При существующем положении — весьма удивляет.

— Потому что вы — закоренелый лицемер.

— Я бы сказал, скорее лицедей. Вы еще пожалеете, что не следовали моему примеру. Ну да ладно, поговорим о другом. Вот снадобье, которое я обещал вам достать.

Дон Федерико нехотя взял пакетик и повертел в руках.

— Что это?

— Лекарство от кашля.

Виланова надорвал целлофановый пакетик и извлек из него пузырек. Отвинтил пробку и вытряхнул на ладонь темную таблетку.

— Могу я узнать, что входит в это снадобье?

— Витамины и кое-что еще, — пояснил Росас. — Я хочу испробовать новое средство, хотя уверен, что вы предпочли бы старозаветную бутыль с мерзкой на вкус жидкостью.

Дон Федерико осторожно водворил на прежнее место темную таблетку, патом, изящно прихватив двумя пальцами пакетик, протянул его Росасу.

— Извините, но это меня нимало не интересует. Я не верю ни в какую магию.

— Да послушайте же… — начал Росас.

— Я знаю одного коновала, который разъезжает по ярмаркам и торгует таким же зельем. Лечит все: от задержки месячных до облысения. Хм, витамины. Интересно, что они еще придумают, чтобы надувать людей?

— По-моему, вы были бы не прочь, если б я сделал вам кровопускание, — сказал Росас.

Ему стало весело. Наконец-то он постиг, как надо обращаться с Вилановой.

— Конечно, будь я уверен, что вы имеете хоть малейшее представление о том, как пускают кровь. Отец ваш был в этом деле большой мастер. Никто не умел так хорошо делать надрезы.

— Так это вы о моем деде. А отец всегда рекомендовал клизмы и лимонад.

— Во всяком случае, оба они были врачами получше вас. Мне говорили, что вы заселяете новое кладбище быстрее,

чем они — старое, и что вас называют доктором-обольстителем…

Улыбка застыла на лице Росаса.

— А я слыхал, что вы изменяете своей экономке с девкой из театра.

Виланова с беспокойством посмотрел по сторонам и снова ринулся в бой, радуясь, что ему удалось пробить брешь в обороне противника:

— Послушайте, Росас, ну а если обойтись без обычного хпарлатанства, вы на самом деле верите, что витаминными таблетками можно излечить мой кашель?

— Нет, — отвечал Росас.

— Я так и знал. Почему же вы хотите, чтобы я в них поверил?

— Нет на свете лекарства, которое могло бы излечить ваш кашель.

— Что ж, я предпочитаю знать это, чем позволять морочить себе голову, как какому-то кретину.

— Ничто не может излечить ваш кашель, — сказал Росас, продолжая сухо улыбаться, — потому что у вас нет никакого кашля. С точки зрения медицины его нет. Это просто психологическая уловка, чтобы обратить на себя внимание. Это не болезненный кашель. Вы им не страдаете..

— Значит, я хочу обращать на себя внимание, даже когда нахожусь в одиночестве?

Удачный выпад вернул Виланове хорошее настроение. Голос его зазвучал более снисходительно.

— Даже когда вы находитесь в одиночестве. Психологическая уловка, но никак не настоящий кашель. Вы состарились, друг мой, а иные из нас, постарев, готовы на любые проделки, лишь бы как-то привлечь к себе внимание.

Виланова открыл рот, но так ничего и не сказал. Он почему-то не мог придумать достойного ответа, и в то же время весь его внутренний мир предстал перед ним, словно высвеченный безжалостным, слепящим светом. На какой-то миг взглянув на себя со стороны, он увидел жалкого незнакомца и смиренно, без возражений признал себя в этой нелепой фигуре. От огорчения он едва не лишился чувств. Блеск и великолепие его юности, безумства и бравада, сверкающая вереница глупых, но милых сердцу воспоминаний: дикарка-цыганка в парижском туалете, которую он с вызывающим видом провел однажды под руку через салон герцогини де ла Калатрава; гондола на Мансанаресе; случай на арене для боя быков в Уэльве, который стоил ему тысячу песет штрафа и три недели, проведенные в госпитале, — хвастовство, бьющие на эффект выходки, воспоминания о которых давно померкли, оставив лишь один отголосок — сухой старческий кашель.

Где-то на горе в лесу вдруг расхохотался дятел, и грустные нелепые звуки проникли через открытое окно в комнату.

— Вы совершенно здоровы, — сказал доктор. — Болезни существуют лишь в вашем воображении. Если говорить начистоту, вы кашляете потому, что вас гнетет сознание собственной никчемности. Жизнь подходит к концу, и в душе вы понимаете, что растратили ее попусту.

— Да, — сказал Виланова, вдруг сникший в своем кресле. — Это правда.

— Господи! Вы думаете, мне никогда не приходилось лечить malades imaginaires [1] , вроде вас? — воскликнул Росас. — Вы не в ладах с эпохой, но делать ничего не делаете, а лишь задираетесь и хвастаете. Только и всего! И поскольку вымещать вам свои горести больше не на ком, вы отыгрываетесь на мне, придумывая себе всяческие недомогания.

1

Мнимые больные (франц.).