День, как год
Шрифт:
Вот Джек бросился к каталке, чтобы помочь трепетной медсестре дорулить больного в палату из операционной. Но, пошатнувшись от внезапного головокружения, он схватился за ветхую простыню. Она полусползает, обнажая мускулистую грудь и забинтованный живот. И владелец всего этого лежит с сияющими глазами оттого, что живой. И уши Будды, с длинными мочками, тоже топорщатся от счастья. Тут глаза грабителя споткнулись, и он зажмурился, услышав знакомую фразу:
– Я приехал волонтером - помогать в Россию.
Прооперированный бросил землистую руку на глаза. "Мамочка!
–
– Зачем мы после этого американа полезли еще на одного? Кто бы знал, что этот падла со стволом! А может, американец меня пожалеет? Да, дождешься от них, они без жалости Ирак вон разбомбили".
И откуда тут взялся этот оперативник еще! Он подскочил и сразу понял все. "Ну, сейчас поработаем!" Пузырящаяся бодрость его так приподняла, словно не было бессонной ночи. Он мягко оттеснил Джека к стенке и напористо начал:
– Вы узнали его? Вижу, что вы его узнали!
У Джека уже утвердительно синяки задвигались на лице. Но в это время оперативник, по-братски подвинувшись к нему, добавил:
– Ох, долго мы за ним охотились! Теперь я на нем отосплюсь!
Джек не знал, какой смысл у этого выражения - "отоспаться на ком-то". Он заподозрил что-то насильственно-гомосексуальное, поэтому привел синяки в прежнее, нейтральное положение. Но оперативник (недаром его называли в отделе Пиявкой) уже знал, что не отстанет от того, кто лежит сейчас на каталке.
Недавно этот оперативник нашел убийцу, который был во всероссийском розыске девять лет. Информатор намекнул: на одной блатхате появился этот выродок. Наш Пиявка приехал с командой, все осмотрели - на месте только хозяева, а на полу лежат какие-то бомжоиды. Он от отчаянья антресоль выпотрошил, но только стаю моли спугнул. Уже вышли и сели в машину, и тут Пиявка вспомнил ориентировку, что невысокого роста этот преступник и за годы скитаний уже усох... Точно, он лежит там, в одной из вонючих куч тряпья! Пиявка вернулся и стал разрывать ту, которая была на самом видном месте. И дорылся до маленькой скорченной фигурки Карельца (он же Карельшиков Вэ И, он же Верещагин Пэ Дэ)...
Но вернемся к Джеку. "Скорая помощь" прилетела очень скоро из Москвы точно через двадцать часов. "Мои деньги!
– ужаснулся пермский спаситель Джека, завтравмой.
– Они сейчас увезут мои деньги!" И как начал хамить своим столичным коллегам! Но это уже не имело никакого значения, хотя, впрочем, послужило завязкой длинного разговора.
– Какой хам этот заведующий отделением, - говорил врач "скорой", мотая длинными львиными складками лица.
– Можно здесь покурить?
– Давайте выйдем в предбанник, - сказал секьюрити, пока Джек собирал свои вещи в номере гостиницы, то и дело выскакивая в коридор, чтобы обнять кого ни попадя (ему казалось, что не все еще понимают, как это хорошо, что он остался живой).
– Как же этот заведующий с беззащитными больными разговаривает? продолжал московский врач.
– Да-да, мне стыдно за нашу
У врача постепенно в лице стало проступать благородство, как у человека, который долго скрывал свое дворянство и вот дождался времен, когда его не нужно скрывать.
– Мне уже под пятьдесят, и вроде ни к чему эти броски: тысяча километров туда, тысяча обратно. Мне сколько раз предлагали пойти на повышение.
Охранник вопросительно посмотрел.
– А зачем мне это? Здесь я сам за себя отвечаю. Людей вытаскиваю с того света - словно протяну руку и вытащу.
– Ого!
– сказал охранник.
– А у нас в родне - я подсчитал - сейчас двадцать шесть врачей и один даже академик. Угадайте с трех раз - к кому я никогда не поведу своего внука?
Наш охранник сделал вид, что закашлялся.
– Да к этому академику!
– торжествующе выкрикнул врач.
– К своему двоюродному братцу! Никакой у него практики: все конгрессы да разъезды по разным странам.
Наш охранник и сам не понял, что случилось. Вроде ни одного красивого женского тела не промелькнуло поблизости, а он почувствовал бодрость и что-то вроде счастья. Он тоже захотел рассказать интересную историю, чтобы развлечь хорошего человека с львиными складками лица. Как в армии офицер сошел с ума и выстрелил в него из гранатомета, а он в это время нагнулся СПРОСИТЬ У МИШИ, и выстрел ушел в лес, и потом узнали, что там никого тоже не убил. "Первые пять минут я любил всех, даже этого идиота," - хотел начать почему-то с конца наш работник охранной фирмы "Омега", но выскочил Джек с уложенной дорожной сумкой и забинтованной головой. Казалось, что за те десять минут, пока он отсутствовал, синяки на лице уже слегка выцвели, побеждаемые непрестанной радостью.
– Поперли, брателлы!
– громко и весело употребил Джек новые для него слова.
Оранжевая "скорая помощь", похожая на раскормленный утюг инопланетный, взревела ему навстречу. Шофер убрал руку с клаксона и по-холостому перегазовал.
И покатили в столицу, распирая "скорую" каждый своей радостью: этим прилично заплатят, а Джек жив и весел.
Вдруг что-то кольнуло Джека, и он подумал, что это от тряской дороги. Но это он вспомнил, как познакомился в больничном коридоре с одной пациенткой - предложил ей сумку с минералкой поднести от киоска до палаты. Она по акценту поняла, что он иностранец:
– Вы из Америки? А меня в Америке негр-наркоман бейсбольной битой приложил. Он хотел мой кошелек, а я не отдавала. Там было триста долларов.
– Надо было отдавать!
– закричал Джек.
– Такой в Нью-Йорке как бы уговор: ты отдаешь, что у тебя в карманах, и тебя не бьют.
– Как же отдать! Ведь это были мои единственные триста долларов. До сих пор помню широкую улыбку этого негра и его великолепные белые зубы. Он еще захохотал от удивления, что я не отдаю, перед тем как ударить.