Шрифт:
"Сегодня на обед давали рагу с переваренной картошкой и несколькими нитями куриного мяса. Дрянь, но есть можно. Это уж точно лучше, чем гадкая манная каша, которую тут подают в любой день недели на завтрак, обед, ужин и прочие приемы пищи, о существовании которых люди за пределами больничных стен даже не подозревают".
Утро начинается с медсестры, громко вкатывающей в палату дребезжащую тележку с таблетками. Обмякшие со сна пациенты, гонимые зычными
К. лежал на кровати и смотрел в потолок. По выбеленному потолку, угловато извиваясь и кривясь, ползла миллиметровая трещинка. К., не зная, чем себя занять, часто смотрел на нее и представлял, как та начинает разрастаться и толстеть. Он воображал, как трещина, расширяясь, огибает палату и, оплетая собой все больничное здание, разваливает его на куски, погребая под грудой камней и больных, и здоровых.
На подоконнике возле постели К. лежала тетрадка, ручка, рулон туалетной бумаги, надкушенная с вечера булочка и книги, сложенные кривой стопкой. Чтение было одним из немногих доступных К. способов убить время и хоть как-то отогнать сигаретные мысли, что осаждали его непрестанно. Он просыпался с желанием покурить, с ним же ложился спать. Никотиновая ломка сводила с ума. К. казалось, что, если б ему выдавали больше шести сигарет в день, то все в его жизни было бы хорошо. Хоть он и помнил, что раньше, до попадания в больницу, он выкуривал порядка пятнадцати сигарет в день и счастливым от этого себя не чувствовал, но мысль о том, что все дело в количестве, его не отпускала. До утренней выдачи положенных трех штук оставалось еще больше часа. Сначала можно почитать, потом должны принести завтрак, который, без сомнения, будет отвратительным, но поможет скоротать еще полчаса, а уже после придет миловидная старушка-кухарка с набитым сигаретными пачками карманом передника.
К. взял с подоконника "Записки из мертвого дома" и попытался безостаточно погрузиться в текст. Описываемые в повести ужасы каторжной жизни ощущались затхлыми и темными, но особого трепета не вызывали. К. проводил параллели между собой и героем книги и находил много схожего в двух судьбах, ничего общего не имеющих. Сцена с банькой, набитой вшивыми заключенными,
Когда К. почти одолел третью страницу, в дверном проеме палаты возникла голова. Это был Коляска, пришедший вернуть К. книгу. Обычно, он заявлялся к К. по утрам. Прежде чем войти, каждый раз Коляска сперва просовывал голову в дверной проем, внимательно осматривал палату и ее обитателей, а лишь затем, убедившись, что К. на месте, проникал в палату всем своим тощим телом и несмело семенил к его койке, держа под мышкой взятую накануне книжку. В его движениях сквозила робость, словно пациенты, завидев его, должны были погнать пришельца вон, забросав его тапочками и отборной бранью. Хотя никто и никогда на Коляску никакого внимания не обращал. Момент, когда кто-то из больничных балагуров, дабы позабавить нетребовательную публику, прозвал его "Коляской", стал пиком Коляскиной славы. Даже врачи и медсестры редко уделяли ему свое время, предпочитая одаривать щепотками слов других пациентов.
Изо дня в день Коляска приходил, отдавал К. взятую прошлым днем книгу и просил дать ему новую. На вопрос, понравилась ли ему книга, он неизменно отвечал, что да, книга понравилась, но "это не совсем то". К. не понимал, какое же "то" было нужно Коляске, но никаких вопросов больше не задавал, а просто давал ему другую книгу, прекрасно зная, что уже на следующее утро она к нему вернется. Конечно, он не верил, что Коляска действительно успевает прочитывать книгу за одни сутки, но высказать свои сомнения не решался. Может, потому, что ему было жалко Коляску, ведь, помимо К., во всей больнице он ни с кем не общался. Вероятно, думал К., Коляска лишь пролистывал книгу и, не найдя на ее страницах ни одной картинки, возвращал ее обратно. Но возвращал не сразу, чтобы не подумали, что он ее не читал.
Подойдя к койке К., Коляска молча протянул ему потрепанный советский томик "Робинзона Крузо" и, заложив руки за спину, замер.
Конец ознакомительного фрагмента.