День ангела
Шрифт:
Сейчас, по быстрым тяжелым шагам в коридоре узнав отца, Сесилия захлебнулась слезами, выскочила из палаты и тут же уткнулась в отцовскую шею. Отец был высок, но одышлив. В молодости он много занимался спортом и даже поднимал штангу. Но вскоре родился Матвей, очень хрупкий, а вслед за Матвеем Сесилия. О спорте пришлось позабыть. В семье была нянька, индуска, но нянька ленилась. Жена пробивалась в Сенат безуспешно. Джордж Смит, работающий большим начальником в Департаменте иммиграционной службы, где в основном разбирались дела нелегальных беглецов из стран третьего мира, приходил домой, снимал свою куртку, пиджак, тесный галстук и весь замирал от блаженства. Блаженством и были они, эти дети. Когда он прижимал их к себе, казалось, что внутри сердца лопается пузырек, из которого начинает вытекать любовь.
Не
– Nice to meet you, guys, [66] – сказал вошедший в палату доктор, скорее всего и не догадываясь, насколько нелепа сейчас его фраза.
Корделия Смит, пятьдесят один год назад названная матерью в честь младшей дочери короля Лира, вскочила с пола, и все трое устремили на вошедшего испуганные глаза. Поглаживая висящий на груди стетоскоп, плечистый и жгуче прекрасный лицом своим доктор еще раз повторил то, что Сесилия уже слышала на рассвете, когда неподвижного Мэтью везли в отделение реанимации.
66
Рад с вами познакомиться, друзья (англ.).
– Надеяться надо на лучшее, – сказал этот доктор, похожий слегка на пирата из книжки. – Здоровое сердце. Проблемы возможны, но я подождал бы с прогнозами. Рано.
– Какие проблемы? – хрипло спросила Корделия.
– Давайте пока подождем, – мягким и неожиданным в таком крупном мужском теле голосом ответил доктор. – Он должен, я думаю, скоро проснуться. Тогда очень многое станет понятным.
Пока в этом летнем и радостном мире, одурманенном запахами дикого шиповника и сирени, со вспыхивающим повсюду, особенно в темном высоком лесу, в пышных кронах деревьев, полуденным солнцем, где люди беспечно плескались в озерах, и все были счастливы, ели клубнику, а шляпы с полями теснили затылки, пока во всем мире царило веселье, и даже русалки притихли по рекам (поскольку истома, жара и шиповник!), пока во всем мире так было спокойно, здесь, в отделении реанимации, отец и мать Смиты с Сесилией, дочкой, не сводя глаз с белого лица Матвея, сидели и ждали, когда он проснется.
А он не спешил просыпаться. Ему нужно было восстановить в памяти тот очень далекий день, первое апреля, когда в самом разгаре наступившей весны вдруг повалил снег. Да как повалил! Все стало непроницаемым и словно собою само удивленным, и странный был свет: свет сплошной белизны, какой-то удушливый, резкий, холодный. Осталась одна белизна, наважденье, и в доме погасли огни, отключились. Тогда затопили камин. Мэтью попытался вспомнить, как выглядит камин. Ничего не получилось. На секунду вырос гудящий в темноте оранжевый блеск, запахло смолою, но тут же пропало. Папа с мамой уехали в больницу, где ждали какую-то девочку, беби, а Мэтью остался с индуской и кошкой. Индуска щипала под бровью пинцетом, а кошка уютно спала на кровати. Опять он сбивался! Нужно было восстановить в памяти этот день и правильно расположить огонь, чтобы он вырывался из камина, а не из окна, где все было белым. Камин, от которого осталось только красноватое слово, а самого существа уже не было, ибо Мэтью так и не вспомнил, как оно выглядит, между тем оборотился деревом и подставил снегу свой ствол, чтобы снег бинтовал его раны бинтами. Камин заболел, он был в ранах весь, в ранках.
Внезапно Матвей испугался, что и его захотят бинтовать. Он тоже был теплым, горячим, оранжевым с красным. В нем бился огонь. В нем, внутри, а не в небе. Огонь озлоблялся, и кошка дрожала. А ей полагалось дремать на подушке. Огню полагалось жить только в камине. Индуске – щипать свои брови пинцетом. И ждать всем Сесиль. Во всем нужен порядок!
Наконец Мэтью не выдержал и раздвинул занавески
Не открывая глаз, он тоже почуял рядом с собой Сесилию, маму и папу. Они были близко, живые и в страхе. Сесиль стала красной от слез и распухла. Вытирая лицо руками, она сковырнула прыщик на крыле носа, и он кровоточил. А мама (поскольку она не привыкла к несчастьям, а только к карьере и ловким коллегам!) все время держала в руках его руку. Как будто руками кого-то удержишь!
Глаза Мэтью перекатывались под тонкой кожей век, обжигая собой эту почти прозрачную кожу, и успевали поймать любое движение близких по комнате: и то, как мама взяла полотенце, висевшее на спинке кровати, чтобы вытереть лоб, и то, как папа снял пиджак и бросил его прямо на пол, и то, как Сесилия, щелкнув заколкой, туго-натуго стиснула волосы, и белое все, что в ней было, исчезло, остались одни только красные слезы.
Нужно было сказать им, что он все уже видит. Но веки не открывались, они были склеены. И рот был похож на крыло стрекозы: он вздрагивал, мелко, неловко, беззвучно, как будто готовясь взлететь прямо в небо.
Дневник
Елизаветы Александровны Ушаковой
Париж, 1959 г.
Вчера Мите исполнилось четыре года. Втроем ходили к Вере: Георгий, Настя и я. Настя привезла из Китая чудесную игрушку: механический кораблик, точную копию традиционного прогулочного судна восемнадцатого века. Я такой красоты никогда не видела. Корпус кораблика сделан из дерева и обшит слоновой костью и жестью, на палубе – фигурки двух слуг, трех музыкантов и танцовщицы, которые прислуживают богатому путешественнику и развлекают его. Повыше, на носу корабля, фигурка божества-покровителя, сделанная из янтаря. Настя сказала, что в китайских легендах часто говорится о небесных ладьях, в которых веселые небожители путешествуют по земным морям и океанам. Потом она поправилась: «бессмертные небожители». Я не могу слышать слово «смерть», не могу.
Митя еще больше напоминает отца. Вера похудела, в ее лице проступили какие-то грузинские черты, и даже эти узкие глаза, которые так любил мой Ленечка, уже не кажутся такими узкими, их словно растянули изнутри. Всю прошедшую неделю – нет, даже больше – я продолжала мучиться с его тетрадями. Настя сидела в одной комнате, я в другой. Мы с ней почти и не разговаривали. Вчера вечером после Митиного дня рождения она сказала, что уезжает обратно в Китай. Теперь я поняла, как много неразрешенного и запутанного в ее жизни. Она, как и я, любила двоих: и своего покойного мужа, и этого дьявола Дюранти, который тоже недавно умер. Настя во многом похожа на меня, мы не живем просто, как остальные женщины, но постоянно продумываем свою жизнь, и это только со стороны кажется, что мы с ней такие легкомысленные. Я все думала, сказать ли ей о том, что я прочитала в Лениных тетрадях? И чувствую: не могу. Не могу открыть даже Насте. У нее ведь не было детей, не было сына, и она не знает, что это такое, какая это боль.
Он был еще совсем маленьким, лет двух, не больше, и я принялась брать его с собой в церковь. Подносила его к Иверской Богоматери, и мы подолгу стояли с ним, смотрели. Когда он немного подрос, он спросил у меня: все ли матери на свете такие же добрые, как Она?
И я ответила: «Все».
Вчера прочитала в его тетрадке:
«Помню, как мы с мамой поехали в Тулузу. Мне было, если не ошибаюсь, лет пять. До этого дня, о котором я сейчас говорю, я был совершенно счастливым ребенком, но с этого дня я понял, что моему счастью все время будет что-то мешать, и нужно сделать так, чтобы забыть о том, что мне мешает, и снова любить мою маму по-прежнему».