Демоны
Шрифт:
– В чем состоит ваша миссия здесь? – внезапно спросил Пейменц. – Что привело вас сюда? Ответь ясно!
Но демон попросту игнорировал его, продолжая свою речь:
– Но теперь вы наконец признаете нас, вы, такие надменные, пока мы не выдавили из вас ее искорку; и на это мгновение мы становимся более истинными, и – как это говорится – «Что вижу я в пыльном зеркале? Не человеческое существо, но человеческую ошибку»… И вот мы наконец исправляем эту ошибку, мы возвращаем вам то, что вы полагали уродливым наростом, чтобы вновь сделать вас целыми, чтобы воссоединиться, чтобы обогреться этими одиночными искорками, пока великая искра, пока язык пламени, который уже не угаснет,
При этих последних словах голос демона зазвучал гулко, так что самые стены отозвались на него дрожью, и существо поднялось на ноги.
– Частью нас, частью нас; бесконечное одиночество приходит к концу; змея, держащая во рту свой хвост, наконец глотает! Она глотает и глотает, и этому не будет конца!
И тут Шланг, внезапно придя в возбуждение, принялся разматываться; в его скользкой черной коже открылись поры, из которых начало сочиться нечто, напоминавшее нефть и одновременно отстой, образующийся в резервуаре со сточными водами. А затем я увидел, что эти поры представляли собой нечто другое: это были рты маленьких девочек, розовые и хорошенькие, с зубками и язычками, до сих пор скрывавшимися внутри, а теперь высунувшимися наружу и пускавшими черные ручейки… а затем вместо черной жижи начал сочиться пар, пар, шипящий и пахнущий морскими глубинами, наполнивший комнату сгущающимся облаком горячего тумана.
Один из гвардейцев вскрикнул и дважды выстрелил в Зубача из своего пистолета. Рот демона разверзся в карикатурной ухмылке; он повернулся к бессвязно лепечущему солдату. Одновременно с его движением нечто размытое выхлестнуло из тела Шланга, арканом захватив молодого солдата и рывком подтащив его по воздуху к Зубачу – носом к безносому лицу. Солдат вопил не переставая. Зубач проговорил:
– Смотри – это магия! Это же твои пули! Посмотри-ка на них!
Я едва успел увидеть их: две выпущенные солдатом пули глядели на него, плавая в глазах Зубача, по-мультяшному заменив ему зрачки. Зубач сделал движение – слишком быстрое, чтобы за ним уследить. В следующее мгновение солдат был уже без головы.
Другие гвардейцы открыли огонь, а Ньерца потащил нас с профессором прочь от демонов, прочь от этой затянувшейся дымом комнаты. Мне показалось, что я услышал, как Зубач кричит нам вслед:
– Мелис-с-с-са-а-а!
Потом мы бежали вдоль по коридору. Бросив взгляд назад, я увидел одного из солдат – того, сухопарого, почти лишенного подбородка; его рот кривился, как у маленького мальчика, пытающегося не заплакать, ему отчаянно хотелось побежать вслед за нами, но целая жизнь героических фантазий удерживала его, заставляя нерешительно колебаться в этом грязном тумане, клубами выплывавшем из комнаты в коридор. Наконец он ринулся в комнату и немедленно был убит. Спустя какую-то долю секунды почти вся кровь, что была в его теле, словно выплеснутая из ведра из-за кулис, окатила стену коридора напротив двери. Я слышал его последний крик: он звал маму, хотя это слово и не прозвучало; это было эхо миллионов и миллионов криков боли, длившейся на протяжении тысячелетий. И я ощутил себя взрослым, который видит маленького ребенка, захваченного разгорающимся в комнате пожаром; и взрослый, не будучи безрассуден, выбирает между собой и ребенком и бежит к выходу, зная, что ребенку суждено погибнуть.
Вскоре все гвардейцы были уже мертвы, поскольку Затишье пришло к концу. Потом Зубач со Шлангом перешли в аудиторию и успели перебить добрую треть участников конференции, прежде чем остальным удалось убежать туда, где те не могли их достать – на настоящий момент.
Мы находились в конференц-зале в подвальном этаже здания. Демоны могли материализоваться и здесь, однако
Ньерца что-то утомленно толковал про какие-то принципы и закономерности – выясненные к настоящему моменту закономерности географического распределения мест, в которых появились демоны.
– Это совершенно не случайно, о нет, совершенно не случайно! Места их появления были приурочены к территориям определенных городов, расходясь от них в стороны подобно трещинам, расползающимся от ударного кратера на Луне – они образуют цепочки, которые исходят из определенного Центра… вы можете припомнить промышленные аварии, случившиеся за последний год?
Ньерца с Пейменцем сидели рядом с запертой на засов дверью этого унылого бетонного помещения – холодного, с серыми стенами, с пересекающимися под потолком трубами, – точнее, Ньерца стоял, опершись на стену, поскольку большинство стульев было для него слишком мало, а Пейменц сидел, скрестив ноги, на пластмассовом стуле, совершенно закрыв его своим грузным туловищем, так что он казался парящим в воздухе; в одной руке у него был графин, в другой – пластиковый стаканчик, и он пил и разговаривал, нервически дергая коленом. В свете флюоресцентных ламп его лицо было болезненно-бледным. На страже у двери стоял коренастый чернокожий полицейский; он с завистью поглядывал на стоявшие на столе винные бутылки, пожевывая губу. Ньерца закурил овальную сигарету. Полицейский собрался было сказать что-то на этот счет, но затем я увидел, как он пожал плечами. Демоны громили город – а он будет разоряться из-за курения в неположенном месте?
Мы с Мелиссой тоже сидели на пластмассовых стульях. Я обнимал ее одной рукой; она сидела, прижавшись ко мне. Это была скорее потребность во взаимном утешении, нежели что-либо интимное.
Мне хотелось кое-что сказать ей.
«Если конец действительно близок, мы должны быть где-нибудь далеко отсюда – заниматься любовью, и наслаждаться друг другом, и, может быть, благодарить Господа за все то хорошее, что мы видели в своей жизни. Испытывая благодарность друг к другу и радуясь тому, насколько хороши эти наши последние мгновения вместе…»
Но я знал, что скорее всего не скажу этого. А если и скажу, то это не пойдет мне на пользу.
Внезапно она вмешалась в разговор, и Ньерца с Пейменцем удивленно поглядели на нее.
– Эти стихи, которые он читал…
– Да-да, ты не знаешь, кто их написал? Это могло бы дать нам какой-то ключ, – отозвался Пейменц.
– Знаю. Вообще-то это слова песни. Ее написала я. – Ты!
– Да. Это песня, которую я написала два года назад, когда играла с этой фолк-группой, с «Потерянными». – Она пристально разглядывала свои руки, лежавшие на коленях. – Я написала ее, находясь в депрессии; я была почти такой же ненормальной, как Айра. Демон просто посмотрел на меня и начал ее декламировать – песню, которую я написала… написала, думая о том, как умерла мама, и о том, что смерть не заботится о том, чтобы прийти… Ну, в уместное время, что она просто пришла и забрала мою маму, и я… – Она покачала головой, глядя прямо перед собой, и повторила: – Эта тварь прочла мою песню!
5
Они принесли из кафетерия в подвал два складных столика, составили их вместе и расстелили склеенные скотчем распечатки на пластиковой поверхности.
– Прошу извинить эту поспешную презентацию, – произнес Ньерца, разглаживая распечатки огромными ладонями. Мы сгрудились вокруг столиков – профессор, Мелисса, Ньерца и я.
Я заметил, что Ньерца часто посматривает на Мелиссу. Внезапно он начал проявлять к ней большой интерес. Она стояла рядом с ним, казалось, притянутая какой-то силой. Она подняла к нему голову; ее ноздри трепетали; ее губы были полураскрыты; она придвинулась на полдюйма ближе к нему.