Демонолог
Шрифт:
Это началось, наверное, год или два назад. Папе пришлось отвести меня к дантисту, а когда с этим делом было покончено, то вместо того чтобы забросить меня обратно в школу, он решил провести весь остальной день «на свободе», и мы поехали осматривать статую Свободы. Я помню, какой тогда был ветер, такой сильный, что паром сильно болтало, а у него с головы сдуло его бейсболку с эмблемой команды «Метс» и с пятном от пота по краю, ту самую бейсболку, которая доводит маму ДО БЕШЕНСТВА, и она упала в реку. Папа сделал вид, что сейчас прыгнет за ней в воду, а эта молодая дама решила, что он действительно это сделает,
После этого мы начали прогуливать школу специально.
Вот как работает эта наша система.
Папа записывает меня на прием – это происходит вдруг, словно из ниоткуда, так что я никогда не знаю, когда это случится, и мы решаем, что будем делать дальше, но только когда уже выходим на улицу. По большей части мы просто гуляем по городу, все осматриваем и разговариваем, разговариваем. Папа называет это «Игрой в туристов на собственном заднем дворе». А я – «Странствиями по Нью-Йорку». Но это неважно. Все равно это САМОЕ ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ.
В этом году мы пока что кончили тем, что оказались на этой улице в Челси, где полно всяких странных картинных галерей (там есть одна скульптура мужчины с цветами, растущими прямо у него из задницы!), не один, не два, а целых три раза объехали Центральный парк в экипаже и устроили себе пикник с вьетнамской лапшой прямо посреди Бруклинского моста.
На этой неделе мы встали в какую-то очередь, даже не узнав, за чем она стоит. Оказалось, на посещение Эмпайр-стейт-билдинга. Я там раньше не бывала. И папа тоже.
– Я видел его на фотографиях, – сказал он.
– Фотографии никогда не бывают такими, как реальность, – сказала я.
Примерно через час мы поднялись наверх на лифте и вышли на площадку, с которой видно весь Манхэттен. Парк, обе реки, то, что выглядит как маленькие телевизоры на Таймс-сквер.
Это такое странное ощущение – каким тихим город смотрится оттуда. Никакого шума и грохота с улиц, только тихое гудение. Вот что-то зазвучало, будто настраивается. И никогда не знаешь, то ли оно готовится завыть, как зверь, то ли запеть, как ангел.
Я все продолжаю читать. Не знаю, что я хочу там найти. Просто хочу прочесть больше, надо полагать. Больше о ней. Больше того, что я и так знаю, а еще и то, чего не знаю.
И нахожу.
Есть один мальчик, который в последнее время очень часто к нам приходит. Не в этот мир, но в Другое Место. Мальчик, который больше не мальчик.
Его зовут ТОБИ.
Он такой грустный, что с ним бывает очень трудно. Но он говорит, что таким создан, такое у него предназначение. Потому что там, откуда он приходит, есть нечто Очень Плохое, и у него имеется какое-то сообщение для папы. И ТОБИ должен это сообщение передать.
ТОБИ
Я не знаю никакого Тоби. И чувствую, что не желаю его знать. Однако думаю, что скоро с ним познакомлюсь.
Она – это ты, как сказала мне О’Брайен. Но Тэсс призналась в наличии своих демонов – наших демонов – таким образом, на который я просто был неспособен.
Был. До сего момента.
На следующей странице есть рисунок. Подобно мне самому, Тэсс в большей мере писатель, чем рисовальщик, так что рисунок, который она изобразила в дневнике, это лишь набросок, эскиз, абрис. И в то же время изображение тем более поразительное в своей простоте. Некоторые детали, определяющие его суть, заставляют предполагать, что это не просто «Мужчина возле дома», а указывают на конкретные намерения изображенного человека. Я с первого же взгляда понимаю, что дочь когда-то наблюдала эту сценку. Или ей ее показывали.
На рисунке пустой, плоский горизонт. Он такой широкий, что простирается с одной страницы на следующую, хотя на второй лист не переходит больше никакая часть рисунка: на нем есть только эта прямая линия горизонта и возвышающегося над ним неба. Это как бы изолирует, выделяет суть рисунка на первом листе бумаги.
На нем изображен квадратный дом с единственным деревом во дворе, в него ведет посыпанная гравием прямая дорожка. Здоровенное осиное гнездо под самой верхней точкой остроконечной крыши. Грабли, прислоненные к дереву. И я. Подхожу к парадной двери, рот сжат в тонкую линию, чтобы продемонстрировать горе и, возможно, боль.
И всего два слова на этой странице. Они четко выделяются на земле, на которой я стою, как выступающая корневая система.
Бедный ПАПА
Я закрываю дневник дрожащими руками.
Телевизор. Теперь я понимаю, для чего он нужен. Это все давящее одиночество номера в мотеле, которое всех заставляет включать телевизор немедленно, как только туда заходишь.
Я перебираю каналы, пока не нахожу CNN. И тут вот оно, пожалуйста, – великое американское празднество отвлечения. Я с треском открываю банку пива «Олд Милуоки» и отпускаю зрение на свободу – любоваться всеми этими смазанными кадрами и комбинированными съемками, этими потоками информации. Подсчет количества посетителей, приходы-выходы знаменитостей, подсчет сборов. Говорящие головы, вымазанные таким количеством косметики, что кажутся реальными ожившими восковыми фигурами из музея мадам Тюссо.
Вообще-то, я все это практически не смотрю. И не слушаю. Но что-то притягивает меня ближе к экрану.
Мне требуется некоторое время, чтобы расшевелить себя, с полным вниманием отнестись к тому, что я вижу и слышу. Нет, мое внимание привлекает вовсе не какое-то новостное сообщение или чье-то знакомое имя. Это цифры. Серии цифр, мелькающие в нижней части экрана. Каждой цифре предшествует название города. Это индексы на момент закрытия бирж 27 апреля.
Нью-Йорк Сток Эксчейндж 12595.37… Токио Сток Эксчейндж 9963.14… Биржа Торонто 13892.57… ДАКС 5405.53 … Лондон Сток Эксчейндж 5906.43…