Демон
Шрифт:
— Черт тебя подери, Змей. Сам знаешь — мне даже до двадцати одного не сосчитать, когда карт под руками нет. Около сотни. Может, сто двадцать.
— Опиши-ка еще раз низенькую.
— Лицо разрисовано. Жуткая маска. А другая...
— Это татуировки, — перебил Змей.
— То есть их не смыть? Откуда ты знаешь?
— А на лбу у нее третий глаз, верно?
— Да... вроде бы. Волосы у нее из стороны в сторону летали. Она чертовски старалась смотреть сразу на все четыре стороны... А откуда ты узнал?
— Я ее знаю.
— Так пойдешь?
— Да, пожалуй. — Оглядев громадный пакгауз,
Грохоча по деревянному мосту, титаниды походили на коней Апокалипсиса — не хватало только четвертого. Конелу, прилипшему к спине Змея, для полного счастья хотелось держать в руке охотничий рог. Видит Бог, кавалерийский спасательный отряд вышел хоть куда. Люди в хвосте толпы считанные мгновения, разинув варежки, глазели на устрашающее зрелище, а потом бросились врассыпную будто гиены от трупа. Все спасались как могли. Многие прыгали прямо в смрадные воды озера.
Но многие смыться не успели. Накинувшись на шакалов, безоружные титаниды принялись ломать им хребты.
Конел опасался, что женщины начнут палить в кошмарных призраков, но, очевидно, подозрительность их натур на титанид не распространялась. Обе просто смотрели, готовые при первой возможности быстрым рывком убраться от стены. Затем Змей поднял Конела и швырнул его прямо через головы людского кольца.
Приземлившись на ноги, Конел едва на них устоял. Потом заковылял вперед, держа перед собой ребенка, чтобы у женщин не возникло искушения его пристрелить. За оборот его отсутствия толпа успела забросать свои жертвы камнями. Споткнувшись о крупный булыжник, Конел упал и пополз вокруг баррикады из багажа, за которой скрывались женщины.
Так Конел оказался лицом к лицу с белокурой амазонкой. Все-таки девятнадцать, решил он. На левой ее щеке запеклась кровь. Конела охватил гнев — ему хотелось убить подонка, который это сделал. Впрочем, теперь у него были заботы более неотложные — например, приставленный к его виску пистолет. С самой что ни на есть победной улыбкой он протянул девушке ребенка:
— Привет. Меня зовут Конел. По-моему, это добро твое.
Еще один излюбленный афоризм Сирокко: «Никогда не жди благодарности». Губы девушки презрительно скривились, и она мотнула головой в сторону своей старшей спутницы.
— Еще чего. Это ее.
КЛУБ КИНОПУТЕШЕСТВИЙ
Примерно в то же самое время, когда Конел занимался в Беллинзоне спасательными мероприятиями, Сирокко Джонс в Фебе посетил ангел.
Сирокко стояла на краю трехкилометрового обрыва, что ограничивал северные нагорья, и наблюдала, как ангел приближается с юга. Позади ангела высилась темная гора. Гора эта имела четыре разновысотных пика и напоминала Сирокко розочку от бутылки, воткнутую горлышком в землю и облепленную со всех сторон грязью. Кому-то другому в ней виделась разрушенная колокольня. Сирокко признавала уместность аналогии — вокруг горы даже кружили летучие мыши. Вернее, похожи они были на летучих мышей. Гора находилась в двадцати километрах от обрыва. Летучим мышам, чтобы их было видно на таком расстоянии, размерами полагалось быть с реактивные
Сирокко прекрасно знала окрестности. Много лет назад ей довелось провести здесь некоторое время. Но вспоминать об этом она не любила.
Ангел пронесся над ней, покружил, теряя высоту, затем, взмахивая своими сверкающими крыльями, завис. Крылатому существу явно не хотелось касаться ногами Фебы. Сирокко знала, что парение стоит ангелу немалых усилий, поэтому зря тратить слова не стала.
— Как Конг? — прокричала она.
— Мертв. Уже двести-триста оборотов.
— А Гея?
— Ушла.
Секунду поразмыслив, она помахала в знак благодарности.
Потом Сирокко, понаблюдав, как ангел удаляется, села на краю утеса. Сняла сапожки — коричневое чудо титанидской работы, по колено длиной, гибкие и водонепроницаемые, — сложила их в небольшую аккуратную пачку и упаковала в рюкзак. Потом, проверив лямки рюкзака и разнообразные инструменты, прикрепленные к ее поясу, развернулась лицом к утесу и начала спуск.
Ныряльщик с утесов из Акапулько, пожалуй, опередил бы ее в том спуске — но больше никто из смертных. Перебирая босыми ногами и голыми руками, даже не вспоминая про свернутую у нее в рюкзаке веревку, Сирокко спускалась по головоломной, почти отвесной скале быстрее, чем большинство людей по стремянке. Все получалось само собой. Ее руки и ноги знали, что делали.
Время от времени она размышляла на этот счет — когда другие напоминали ей о том, как замечательна та или другая ее способность, Сирокко знала, что она уже не вполне человек. Она также знала, что ей очень далеко до сверхчеловека. Все зависело от того, как посмотреть. Отчасти ее навыки шлифовались благодаря способности извлекать пользу из любого жизненного опыта, а в этом Сирокко не было равных. Большинство ее ошибок остались в десятилетиях позади. Отчасти это шло от осознания предела возможностей, какими бы беспредельными они ни казались. Наблюдая за ее спуском по утесу, можно было заключить, что альпинистка страшно торопится, идет на безумный риск. На самом же деле она могла бы проделывать то же самое намного быстрее.
Сирокко выглядела лет на тридцать пять-сорок — но это опять-таки как посмотреть. Кожа на ее руках, шее и лице тянула даже на тридцать, жилистые руки и ноги чемпионки по марафонскому бегу казались старше, а глаза — еще старше. Тяжело было судить об этой Сирокко Джонс. Она выглядела очень сильной, но внешность была обманчива. Фея была куда сильнее, чем казалась.
Достигнув пологих холмов внизу утеса, Сирокко снова обулась и побежала. Опять же — не от большой спешки. Просто такова была ее естественная скорость, да и делать ей тут больше было нечего.
Двадцать километров Сирокко покрыла менее чем за оборот. Могло выйти и быстрее, но пришлось переплыть три реки. На подъем по горе Конга много времени не потребовалось. Там был всего лишь ровный склон до множества зазубренных пиков, взбираться на которые Сирокко было уже ни к чему. В логово Конга вела широкая трасса.
Последний отрезок Сирокко преодолела медленно. Не то чтобы она не доверяла ангелу. Раз ангел сказал, что Конг мертв, значит, он мертв. Но запахи того места навевали неприятные воспоминания.