Демон Максвелла

Кизи Кен Элтон

– Я знаю.

Еще в течение некоторого времени он читает мне лекцию о вреде ля-ля-ля, и я даю ему договорить до конца. Наконец он встает, обходит стол и протягивает мне руку:

– Ну ладно. Только не пропусти утреннее заседание в понедельник, если хочешь, чтобы тебя отпустили на поруки в Орегон.

– Обязательно буду.

– Я тебя провожу.

По дороге в камеру он спрашивает о моих тюремных записях и о том, когда они выйдут. Когда будут закончены, – отвечаю я. И когда это может произойти? Когда все будет закончено. Собираюсь ли я описать сегодняшнюю беседу? Да, и сегодняшнюю, и судебное заседание на прошлой неделе – все.

– Дебори! – окликает меня Сиксо через решетку. – И еще вставь

в свою долбаную книгу, как меня оторвали от общества и в течение пяти с половиной месяцев заставили играть здесь в пинокль с местным начальством. И всякий раз, когда у этих бугаев заканчиваются сигареты, кто-нибудь из них интересуется: «А какие сигареты курит Сиксо? «Винстон»? Вот пусть и гонит!» Это честно, старик, или как? Но им меня не сломить! Анджело Сиксо все перенесет.

Некоторые чуваки так умеют жаловаться, что в их устах жалоба звучит похвальбой.

Дверь за мной закрывают, и Дагз уходит. Сиксо садится. Он мотает уже второй срок. А некоторые сидят и по три раза. Тех, кого выпускают на поруки, называют краткосрочниками. Но иногда малый срок отсидеть сложнее, чем большой. И у многих краткосрочников едет крыша, или они сбегают.

Лучше сидеть тихо. Этому и посвящены мои записи.

Заключенные всё прибывают. Кто-то кричит:

– Окститесь, ребята, здесь уже ногу поставить негде!

Сжимается пространство, пухнет время.Забита камера: ни охнуть, ни вздохнуть.Преступника печален путь —Влачит своей он жизни бремя.За стенкой стук костяшек домино,Уже три дня я должен быть свободен,Но вертухаям это все равно,Для них я ни на что не годен.Сегодня? Завтра? В Рождество?Когда меня отпустят кровопийцы?Ведь я же, право, не убийца,К чему им это торжество?Один стукач донос состряпалИ коноплю у нас нашел,С собой полицию привел,И на меня властям накапал.Не помогли мои уловки,И здравый смысл не уберег,И недостало мне сноровки,И я спасти себя не смог.Как рыбу, на крючок поймали,И я перед судом предстал.Вершитель судеб срок мне дал,Меня достойно наказали.Но к черту Джонсона, Вьетнам,И пацифистов, и вендетты!Долой постыдные наветы!Свободу всем – и вам и нам!Лежит мой палец на курке,И я есмь лезвие свободы.Лассо звенит в моей руке,Я все освобожу народы.

Без двадцати двенадцать меня вывели из камеры, отдали мне мою одежду, свисток и губную гармошку и отвели в помещение, где уже сидел один краткосрочник – рыжий с проседью чувак лет шестидесяти.

– Фредди, на выход! Я готов! – повторял он, расхаживая взад-вперед по тесной каморке, то поднимая, то опуская старомодную подставку для чистки обуви, битком набитую личными вещами.

На нем был потертый черный костюм, белая рубашка и темно-бордовый галстук. Ботинки ослепительно блестели.

– Ты за что?

– За траву. А ты?

– Я замахнулся ножом на шурина, а моя старуха вызвала полицию. Мы даже и подраться не успели. Впрочем, я не жалуюсь. Главное, чтобы мне не вставляли палки в колеса.

Он поставил свою подставку, глотнул кофе и снова поднял ее.

– Вот так-то, сэр!

– Желаю вам успеха, – откликнулся я.

– И тебе того же. Плевать я хотел. Я даже похудел здесь. Познакомился с хорошими ребятами…

В помещение заходит молодой чернокожий заключенный и передает ему клочок бумаги с записанными на нем цифрами.

– Надеюсь, я разберу твой почерк, – замечает старик.

– Я специально написал покрупнее. Не забудь, папаша. Позвони ей, как только окажешься рядом с телефоном, и скажи, что ее Песик все еще подтявкивает.

– Ладно-ладно, обязательно.

– Спасибо, папаша. Удачи тебе.

Как только пацан выходит, старик рвет бумажку и бросает обрывки в писсуар.

– Несчастный бродяга. Как видишь, придурков здесь тоже предостаточно. – Он снова ставит свой ящик и начинает на ходу потирать руки. – Вечер еще только начинается. Главное – успеть на автобус. Сколько сейчас времени?

– На моих ровно двенадцать. За мной должны приехать, так что мы можем вас подкинуть.

– Премного благодарен. Ровно двенадцать? Ну и наплевать. Все равно у нас ничего нет, кроме времени. Так за что, ты говоришь, тебя посадили?

– Хранение и разведение.

– Стыд и срам – за какую-то траву, подаренную нам Господом! Если бы Он не хотел, чтобы она росла, Он бы не дал нам ее семян. И сколько они тебе дали?

– Полгода тюрьмы, пятьсот долларов штрафа и еще три года условно.

– Вот сволочи.

– Но я уже свое отсидел.

– Догадываюсь. Только время… – он снова отхлебывает остывший кофе, – и… я готов.

Он ставит чашку на скамейку и снова поднимает свой ящик.

– Франклин! – доносится до нас голос. – Уильям О.

– Готов, начальник! Уже иду!

Я остаюсь один и допиваю остатки кофе из его чашки. С трубы свисает пластиковый мешок, в котором хранился его костюм, на полу валяется синий комбинезон. Одежда для призраков. Я тоже готов. Все документы заполнены.

– Дебори! Девлин И.

– Иду!

Блокноты мне так и не вернули.

Дебоширка Джун

…ее всегда приглашали на всякие мероприятия. Она появилась утром вместе со своим стариком по имени Хьюб, который, как выяснилось, сидел вместе со мной в тюрьме. Знаменит тем, что растянул двухмесячный срок, полученный за нарушение порядка, на два года, так как отказывался от каких бы то ни было сделок с властью. Гордится своей репутацией и клянется, что с насилием покончено – никаких потасовок, никакой выпивки.

Джун привезла его рано утром из Калифорнии к нам на ферму, полагая, что мы сможем оказать на него умиротворяющее воздействие. Ее «нова» заглохла на дороге перед самым поворотом к дому. И оба, запинаясь, принялись что-то бормотать в свое оправдание. Лицо Джун заливала краска, огромные татуированные руки Хьюба мяли друг друга, как мастифы на ринге.

Мы поговорили о ранних заморозках и несозревших помидорах, некоторые из которых дозревают на подоконниках, если туда падает солнце. Я посоветовал им воспользоваться нашей машиной и салазками, чтобы стащить их тачку с дороги. И они двинулись прочь – Джун впереди, с сумкой, при каждом шаге ударявшейся о ее угловатые колени. Я почему-то вспомнил Стейнбека, тридцатые годы и написанные от руки объявления, которые приклеены ко всем кассовым аппаратам окрути: «Чеки обналичиваются только на стоимость покупки!»