Демон и Бродяга
Шрифт:
Его приятель слева, высокий, тощий, уселся, поджав голые красные пятки; невероятно длинные пальцы на его ногах соединялись перепонками, а розовые голени были покрыты прожилками вен. Когда длинный снял шапку, хозяин чума вздрогнул. Хищную, вытянутую вперед физиономию гостя венчал гладкий блестящий лоб, из которого росли жидкие белые космы, точь-в-точь лебединые перья.
– Ты не слишком ласков с друзьями, – с укором произнес третий, закутанный в пестрый балахон. Из-под балахона остро светились желтые круглые глаза.
– Друзья не входят в дом без спросу, – нашелся Тулеев.
– Друзья приходят именно тогда, когда у них в тебе есть нужда, – пропыхтел бык.
– Я не знаю, кто вы, – отважился Саян.
– Мы
Тулеев вскинулся, вспыхнул, так обидны показались ему слова пришлых, но сдержал себя, не дал волю гневу. Человек-сова повернулся в профиль, на мгновение стал виден его крючковатый, загнутый вниз нос, отполированный, как хищный клюв, и острый язык. Шаман опустил взгляд и… невольно, сам того не желая, заерзал, задвигался в сторону.
Сова кутался в чесучовую долгополую шубу, каракулем внутрь, из-под нее торчали носки суконных унт, а руки он старательно прятал в рукава. Самые кисти рук-то спрятал, а большой палец, корявый, широкий, с загнутым когтем, спрятать не успел. Или не захотел. Таким когтем с одного удара можно было быку горло перерезать, подумалось Саяну. Сова усмехнулся недобро:
– Слышал ты о таком русском старике-знахаре, по имени Бродяга, что живет в одном из поселков Читы?
– Ну… слышал вроде.
– Всяко ты слышал, – прогудел бык. – И не вздумай нам врать. Разве твоя сестра младшая не водит с ним дружбу?
Саян сглотнул, отвел глаза.
– Что ж тут такого плохого? Моя сестра – шаманка, людей лечит, и русский этот, он тоже лекарь…
– Он не просто лекарь, – горячо дохнул бык. – И тебе об этом прекрасно известно. Вы, Тулеевы, вообще большие хитрецы, но нас ты дурить не пытайся. Будешь нас дурить – пожалеешь, и сестра твоя пожалеет.
Саян скрипнул зубами в бессильной злобе.
– Этот самый Бродяга – почти бессмертный старец, из тех, кого до Большой смерти называли белыми мортусами. Или ты хочешь сказать, что не знал этого? Бродяга тут жил задолго до Большой смерти, почти век, а сколько ему всего лет – известно лишь духам. Он ведь только притворяется, что лечит, а на самом деле собирает стих. Старик собирает стих, чтобы жить вечно, а каждое следующее слово для вечного стиха ему шепчет очередной умирающий. Или ты не знал об этом, Тулеев?
– Ну и что с того? – попробовал возразить Саян. – Мне нет дела до русского колдуна. Мне с ним делить нечего. Пусть его китайские банды боятся да разбойники, что в приисках окопались. Бродяга в городе живет, а мы далеко.
– Это раньше тебе с ним делить было нечего, – лебедь рыгнул и при этом так широко распахнул рот, что Тулеев испугался за его челюсть. Лебедь сомкнул кроваво-красные губы с сухим звуком, словно щелкнул патрон в стволе. Губы у него далеко выдвинулись вперед, почти как настоящий плоский клюв… – Это прежде врачевал Бродяга тихо, и умирали у него на руках тихонько, а если каких разбойников и прижимал колдовством, нас это не касалось. Теперь всех в тайге коснется. Бродяга снялся с места и идет к Байкалу. В Улан-Удэ идет или в Иркутск. Но не Иркутск – его цель. Нашептали нам, что его цель – пробиться к русским колдунам в Уральские горы, заполучить змеев летучих и на запад лететь, вот как, до западных морей, до Петербурга. Да и не один он снялся с места. С ним двое его псов, умрут по его велению, и с ним русская девка, атаманша Варвара. Про нее тебе рассказывать не надо?
– Не надо про нее, – потрепанное сердце шамана билось где-то в горле. Варвару, дочку бывшего хозяина Читы, он знал даже слишком хорошо. Крутая девка, хоть и молода, но порядок в городе установила крепкий. И русским не позволяла бурятов обижать, и таежникам диким спуску не давала, и китайцев не пускала на свою территорию.
– Куда же они вместе? – проявил любопытство
Он почти забыл о тех, кто принес новость, мысли потекли совсем в другом направлении. Что же будет с Читой, что же станется с русскими, которых столько лет защищал и лечил вечный колдун? Там поползут болячки, простуды и отравы. А без Варвары, что держала в кулаке младших атаманов и свободных охотников и многие ближние поселки, могут начаться кровавые смуты. Что же задумали эти двое – сквозь нехоженую тайгу рубиться, там, где застряли и сгинули целые караваны? Ведь давно ни один, даже самый отчаянный таежник не рисковал пробираться на запад, к великому сибирскому морю, где загораживали дорогу разлившиеся Желтые болота. Не пройти на запад, к древним столицам России, нет пути…
– Они не вдвоем, – щелкнул багровыми губами лебедь. – Объявился тут в Чите чужой, больной, медведем раненный. Откуда взялся – неясно, якобы пришел с чолонских болот. Хотя всем известно, что в тех болотах, на бывших приисках, живут только синие дикари, там ведь химию до Большой смерти топили… Назвал себя русским президентом. Имен у него несколько, но первое – Кузнец. Президент – слово такое, вроде царя. Алчный человек, опасный, зверье перед ним кверху лапами ложится, как перед колдуном. Колдун и есть, и держится так же, и травами от него несет, и ножи при себе заговоренные держит. Повадка у него точь-в-точь как у подлых русских Качалыциков, которые на летучих змеях прилетают… Замутил Кузнец голову Варваре, запутал старого дурня Бродягу, обещал им, что снова построит империю, какая была у русских до Большой смерти, обещал им богатство и власть…
– Так империя-то в Москве была! – проявил осведомленность Тулеев. Он все никак не мог взять в толк, зачем заявились к нему эти трое. Если они посланцы могучих онгонов и пришли за его жизнью, чего ж не убивают? – До того как от СПИДа передохли, вроде как там столица была, и на картах так нарисовано.
– Она и сейчас есть, империя, – оскалил коричневые зубы бык. – Далеко отсюда, но если ждать, то дотянется. Дотянутся и до твоего улуса, Тулеев, и станешь ты у русских рабом, как это до Большой смерти было! Чего крутишься, не веришь? Этот самый колдовской президент Кузнец Бродяге-старцу знаешь чего обещал? Обещал, что по железным рельсам из Петербурга поезд прикатит, а в нем тысячи русских, с ружьями и псами, и поставят власть по-своему! Бродяга этого русского царя от когтей медвежьих вылечил, гниль вытянул, да соблазнился его ложью. Вот так, Тулеев… Они вместе едут к Байкалу, по старой бетонной дороге едут. Запрягли четверку коней в древнюю самоходную машину и поехали. Да, вот еще, с русским этим царем мальчишка замечен. Из этих, синекожих, что на чолонских болотах обитают. Из быстроживущих, сам небось видал таких?
– Видал… – помертвевшими губами выдавил Саян. В голове все сказанное никак не складывалось. – А я-то что могу? Пусть себе едут, коли безумному поверили. Пропадут в Желтых болотах, или попадут в лапы к свистунам, или засосет в блуждающую шахту… Мне-то что?
Сова захлопал глазами, бык копытом почесал бороду.
– Тебе известно, почтенный, что шаманские улусы собрались на курултай подле священной горы Алааг Хан? – Голос лебедя походил на клокотание талой воды под снегом. – Однако ты пренебрег приглашением и не приехал.
Саян понурился. Так вот откуда явилась беда! Действительно, его приглашали на темный курултай, но он не поехал. Потому что сестра предупредила – нехорошее будет камлание, один раз в таком замараешься – век не отмыться. Алааг Хан – знатная гора, памятное место для всех уцелевших улусов. Якобы на этой самой горе не раз собирались курултаи монгольских нойонов, и даже сидел там когда-то Хозяин мира, сам Тэмучин. Однако отговорила Тулеева сестра, а он ей привык доверять, мудрая ведь женщина, всегда верно угадывала такие вещи.