Демидовы

Акимов Владимир Владимирович

ПЕРВУЮ МИРОВУЮ ВОИНУ В ГАЛИЦИИ; ПРАПРАВНУК ВЛАДИМИР АФАНАСЬЕВИЧ СТРЕНБЕРГ, СОВЕТСКИЙ УЧЕНЫЙ В ОБЛАСТИ МЕТАЛЛОГЕНИИ.

— Видал, у него в Швеции нету, а здесь он хочет! — хлопнул себя по коленям Гудилин.

— Надо думат вперед. Сколько железа будет дафать завод сегодня, а сколько зафтра, — пыхтя трубкой, невозмутимо отвечал Стренберг. — Кажется, так учил император Петр?

Акинфий задумался.

— И что это за земля такая — Швеция, — задиристо бубнил Гудилин. —

Все командовать норовят.

— Швеция — ошен хороший земля, — простодушно улыбнулся Стренберг.

— Вот и вали туда! Поди, соскучился по родине-то?

— Здесь мой родина, — качнул головой швед. — Россия…

— Фу ты, ну ты! А Швеция как же?

— И Швеция родина. У меня теперь два родина, я ошен богатый…

— У нашего Емели семь пятниц на неделе! — хмыкнул Гудилин.

Бородатые мастера слушали перепалку, улыбались.

— Стренберг дело говорит, — сказал Акинфий. — Затея сия вдвое дороже станет, зато опосля фабрику перестраивать не придется.

Сыну Прокопию окончательно надоели эти скучные разговоры, и он, поднявшись, направился к двери.

— Ты куды, Прокопий? — недовольно глянул на него Акинфий.

— В дорогу собраться, батюшка, — зевнул сын. — Завтрева в Питербурх выезжать спозаранку.

Акинфий помрачнел, отвернулся. Прокопий вышел.

— Не шибко сынок-то к нашему делу радеет, — сочувственно вздохнул мастер Гудилин.

Ранним осенним утром Акинфий и Евдокия провожали сына в Санкт-Петербург. Они стояли у кареты, запряженной четверкой сытых коней. Кучер уже восседал на козлах.

— Веди себя пристойно, — напутствовал Акинфий. — Без меры не бражничай, учись наукам прилежно… Ну, дай обниму тебя, — он прижал сына к груди, шепнул: — Вести об себе почаще присылай, а то мать шибко тоскует.

— Ладно… — нехотя обронил Прокопии и подошел к матери.

Дворовая челядь стояла поодаль, умилялась барскому прощанию. Приказчик Крот поигрывал нагайкой, улыбался чему-то.

Карета тронулась. Евдокия утирала слезы, махала вслед рукой. Акинфий стоял, невесело опустив голову.

Ночью он проснулся, будто от толчка. Осторожно встал с постели, начал торопливо одеваться, стараясь не шуметь. Евдокия не спала, следила за мужем из-под прикрытых век. Акинфий оглянулся на нее, вышел из спальни.

Во дворе он открыл конюшни, заседлал коня, вывел его, взобрался в седло…

…Марья вздрогнула, очнулась от сна, услышав негромкий стук в дверь. Поднялась, накинула платок на голые плечи, пошла открывать. Отодвинула щеколду и охнула, увидев в голубом проеме двери черную высокую фигуру. Шагнула, обняла сильно.

— Марьюшка… Кровинка моя! Казни меня, как хошь, не могу без тебя! Сердце разрывается, Марья! Один я! Оди-ин, как перст, и не к кому прислониться!

— Акинфушка… горе ты мое злосчастное…

…В глухой

ночи дробно рассыпался перестук копыт. Акинфий сидел в седле, при-жимая к себе Марью. Кончился поселок, дорога запетляла по черному лесу. Марья обреченно закрыла глаза, вся отдаваясь внезапному порыву. Эх, будь что будет! Сверкнуло счастье на мгновение, а там — хоть тьма до смертного часа! И слабая улыбка осветила изможденное ее лицо.

Он привез ее в глухую сторожку, на руках внес внутрь, ногой распахнув дверь. Осторожно положил на расстеленные у печи ковры с подушками. Синяя ночь заглядывала в маленькие оконца. Акинфий зажег свечу, лампаду у иконы в красном углу.

— Я здесь иной раз отдыхаю, — улыбнулся Акинфий. — Как по тайге намотаюсь, приеду сюды и сплю без памяти.

— Нельзя нам тут быть… грех это, Акинфий, великий грех…

— Замолим! — вновь улыбнулся Акинфий, обнимая ее. — Сил моих нет, Марья! Каждую ночь снишься! Спать не могу, работать не могу! Все опостылело!

— То я виновата, Акинфушка, — утешала его Марья, — смутила тебя. Простн.

Акинфий не дал ей договорить, повалил навзничь, стал жадно, торопливо целовать лицо, шею, грудь…

Евдокия не спала. Лежала, стиснув зубы, и слезы медленно скатывались по щекам. Потом поднялась с постели, начала поспешно одеваться. Спустилась по широкой мраморной лестнице, вышла в вестибюль.

Акинфий ножом отрезал куски холодного жареного мяса, ел с жадностью. Марья, лежа на коврах, молча, с улыбкой наблюдала за ним. Трепетало маленькое пламя свечи, странная тень горбатилась на бревенчатой стене.

— Ехать пора, Акинфушка, — негромко сказала она. — Скоро светать начнет…

— Ехать? — вздрогнул Акинфий. — Да, да, сейчас… — Он отшвырнул нож и невидящими глазами уставился на пламя свечи. — А то давай вовсе уедем отсюда, Марья. Куда захотим! Хоть за границу! Все брошу, от всего отрекусь, вдвоем жить будем. Пропади оно все пропадом — заводы, железо, пушки с якорями! Мы любить друг друга будем, Марья!

— Нет, Акинфушка… — Марья грустно покачала головой. — Бог тебя пе для любви создал. Ты без свово дела в одночасье засохнешь.

Акинфий молчал угнетенно, пальцами тер, ощупывал золотого божка, добытого когда-то в пещере.

— Что ж нам делать с тобой, Марьюшка? Как быть дальше?

Она нежно ладонями огладила его лицо, глаза были полны печальной любви:

— Живи, покудова живется, Акинфушка… Господь надоумит…

Евдокия долго стучалась в дом к приказчику Кроту. Наконец он отворил дверь и ахнул:

— Хозяйка-а? Ужель стряслось чего?

Оттолкнув Крота, Евдокия вошла в дом, широко перекрестилась на образ и вдруг рухнула перед Кротом на колени, взвыла: