Дело Пентагона
Шрифт:
А затем меня кормят. Это кажется просто невероятным. Я счастлива. Эддисон с недоумением и раздражением смотрит, как я уплетаю за обе щеки все что под руку попадается. Они с Леклером оба куда как сдержаннее относятся к пище. Берегут фигуры? Мне беречь нечего, когда я не ем, становлюсь похожей на сушеную воблу с выпирающими костями грудины. Смотрится жутко.
Мне не так уж сильно хочется спать. Напротив, я предпочла бы погрузить спину в песок, порами чувствую, что это снимет мою боль. Я бы сейчас легла на солнце, нацепила очки и выпала из реальности на несколько дней. При условии, что рядом будет еда,
— Вы меня запихаете в фургон? Ну такой, как в фильмах показывают?
— Конечно, — кивает Леклер. Я ему даже не верю, киношники же с правдой вообще на «вы».
— И там мы будем жить? — Пожалуйста, скажи, что нет!
— Нет, доктор Конелл, жить мы будем в отеле.
После трехчасового отдыха (в течение которых я успела покрасить волосы в любимый блонд, но до моря так и не добралась), уже совсем на закате мы едем к бунгало, которое Манфред Монацелли снял для своей команды. Эддисон с нами нет. Нас с Леклером окутывает напряженное молчание. Хоть это все и не впервой, меня немного трясет перед встречей с людьми, которые сформировали меня как личность. Шон Картер. Карина Граданская. Такаши Мияки.… Я пальцы сжимаю сильно, так как они дрожат. А солнце палит нещадно, кондиционер Леклера не очень-то спасает, и из-под шелкового шарфа, который я повязала поверх своих теперь уже светлых волос, выкатывается капелька пота, она чертит дорожку по виску, и мне приходится ее срочно стереть и чуть припудрить лицо. Кажется, Леклер моих манипуляций даже не замечает. С каждым оборотом колес он становится все более сосредоточенным.
Он останавливает машину около фургона. Господи, настоящего ФБР-фургона, как из дурацких фильмов! Я туда не суюсь, для меня видеть это чудо — уже немалый шок. Жду, пока он переговорит со своими коллегами. И вот только после этого действа мы направляемся к бунгало. Когда остается совсем немного, Леклер начинает давать рекомендации:
— Я включу громкую связь, чтобы вы услышали наш разговор, доктор Конелл. У меня нет причин вам не доверять, ведь жизнь вашего отца превыше всего, не так ли?
— Вы угадали, — пропеваю я приторно. Стараюсь не выдать собственного волнения. Словно о погоде говорим. Это должно сбить его с толку. Пусть поломает голову и на мой счет тоже! Что ж ему, только Картером интересоваться что ли?
Мы подъезжаем к роскошному бунгало. Оно настолько вопиюще шикарно, что я почти жалею об отказе Манфреду. Было бы сказочно просто полежать на песочке около подобного домика, и, может быть, папин конфликт утрясся бы сам… Вернись в реальность, Джо, так не бывает! В этот момент я замечаю, что на крыльце сидит Шон Картер, и мой восторг утихает экспоненциально. Угу, полежала бы я на песочке. Как же!
— Почему он сидит тут? Вы сказали, что приедете? Сказали, что привезете меня? — Внутри мгновенно нарастает паника.
— Нет, учитывая скорость сборов, он даже не смог бы проследить за нашим перелетом.
— Вы уверены?
— В чем дело, доктор Конелл?
— В том, что Шон Картер не сидит на крылечке, если у него не обнаружился рядом невидимый ноутбук…
Леклер усмехается.
— Да, Джоанна, выбирая вас, мы не промахнулись.
— Я не давала вам разрешения называть меня Джоанной, агент. Только Эдди можно.
Он хмыкает. Вот гад, это ведь
Когда Шон видит Леклера, он напрягается всем телом, хоть и демонстрирует расслабленность. Не знаю, заметил ли это агент, или надо четыре года с Картером спать, чтобы научиться читать его движения так легко, но для меня все очевидно.
— Льюис Леклер, агент, какой неприятный сюрприз, — фыркает Картер. Динамик, который оставил мне Леклер, пожалуй, и двадцать лет назад считался допотопным. Не знай я, что это говорит Шон, никогда бы не подумала. Голос напоминает скорее старческое кряхтение!
— Сюрприз очень даже приятный, уверяю тебя, — кряхтит в ответ Леклер. Я вас умоляю, и вот это Бюрошные навороченные гаджеты? — Думаю, что ты даже успел по мне соскучиться.
— А я-то все удивлялся! Мы уже неделю на Сицилии, а ты только сейчас явился.
— Да вот запоздал. Собирал достойную команду. В ответ Манфреду.
— Манфреду? Или мне?
— Тебе, — признает Леклер.
А у них, значит, давние терки? Что ж, не странно, но интересно.
— Разумеется, за последние три года ты разве что не все мое дерьмо изучил. — Я морщусь. Два года терпела подобные фразочки от военных, и тут все то же самое. — Ты так давно ищешь как бы повесить на меня Пентагон, что даже окружающих тошнит.
— Ничего, теперь все изменится.
— Неужели? — фыркает Шон.
— О да, поверь мне. У меня появилось секретное оружие.
— Гипнотизер? Маг вуду? Электрошокер? — скучающим тоном перечисляет Картер.
— Нечто намного, намного, намного более… прекрасное.
Я даже краснею. Это неприятно, надо мной всю жизнь за мои блондинистые замашки насмехаются. Леклер у меня еще попляшет! В конце концов я доктор философии, как бы там не выглядела! И мне не за розовые ногти присвоили это звание!
— Давайте сюда, доктор, — наконец, зовет меня Леклер.
И я медленно вылезаю из машины. Горячий ветер подхватывает концы шелкового шарфа и чуть не срывает его с волос. Я придерживаю руками ткань, чувствуя себя счастливой от одного лишь бьющего в нос запаха моря. Но недолго. Приходится вернуться в реальность, а потому я захлопываю дверцу машины и, осторожно ступая высоченными каблуками по раскаленном асфальту, направляюсь к мужчинам. Шон при виде меня даже со ступеней поднимается, чтобы удостовериться, что ему не мерещится.
— Серьезно? — спрашивает он, посмотрев своими жестокими глазами на Леклера, как на последнюю из презреннейших букашек. — До последнего был уверен, что ты не отважишься использовать в своих целях ее! Думал, что в тебе хоть что-то человеческое осталось.
Вдруг за спиной Шона открывается дверь, и оттуда высовывается Карина, с точно таким же недоверчивым выражением на хорошеньком личике. Она останавливается рядом с Картером, взволнованно глядя на меня. Я буквально вижу, как в ее голове крутятся шестеренки, перебирая возможные варианты развития событий. Я хотела бы выдавить из себя что-нибудь, хоть что-нибудь, скажем, приветствие, но язык отказывается ворочаться. Мне страшно, воспоминания, большинство из которых болезненные, воскресают и крутятся в голове, как заевшая пластинка.