Делакруа
Шрифт:
Эжен выходил из Люксембургского дворца сумрачный и еще более уверенный в том, что он должен стать живописцем.
В этой уверенности его поддерживал и дядюшка Анри Ризенер, сводный брат его матери, художник.
Кстати говоря, не нужно представлять себе парижских художников как некую вольницу, как этаких гуляк в широкополых шляпах и рваных плащах. Почти каждый из них тайно Или явно желал и, в сущности, мог сделать себе карьеру вроде чиновничьей, как сделал ее, например, мэтр Буйон, преподававший рисование в лицее на улице Сен-Жак: приличная пенсия была ему обеспечена. Государство покупало и заказывало
Интриги, знакомства, лесть и протекции — все это было в чрезвычайном ходу, когда дело касалось заказов, как на государственной службе.
Ризенеру не очень везло. Он был известен по преимуществу как портретист и одно время считался даже любимым портретистом двора — не самых, правда, верхов, но, во всяком случае, в его мастерской позировали персоны достаточно важные. Между тем он до сих пор не сумел сколотить себе состояния. Он, конечно, не бедствовал — трудолюбие и дисциплина приносили плоды, но был в стороне.
Тем не менее он настойчиво советовал Эжену избрать своей профессией живопись: все-таки ремесло — это верное дело, будь то изготовление мебели или портретная живопись. Бодрости он не терял, равно как и надежды разбогатеть.
Ремесленником же он был отличным, и в атрибутах его ремесла было удивительное очарование: в его инструменте, таком отработанном, таком приспособленном: в тяжелой палитре, поверхность которой блестела, как полированный стол; в кистях, которые он не выбрасывал, пока они не срабатывались до последнего волоса, — казалось, он их любил, как родных.
И, кроме всего прочего, запах. Можно было бы написать специальный трактат о том, какое влияние оказывает на человека упоительный, свежий, сырой, как запах реки, как запах сырого паруса, запах масляной краски. Этот запах неистребим, как запах конюшни в цирке, но тем не менее живописцу необходимо тонкое обоняние, чтобы его ноздри могли трепетать, заслышав влажное дуновение краски, — тогда уж он никогда не покинет своего ремесла.
Впервые Эжен почувствовал этот потрясающий запах в мастерской Анри Ризенера — он там довольно часто бывал и каждый раз уходил в окончательном и полном убеждении в том, что ему необходимо стать живописцем.
По дороге домой он заходил в книжную лавку и раскрывал только что вышедший томик стихов. Уверенность его как-то сникала. Вернее, она заменялась другой: «Как я завидую людям, живописующим словом!» — восклицал он с горячностью.
Он шел вечером в оперу. Взбежав по торжественной лестнице в блистающее свечами фойе, он вдруг убеждался, что его призвание театр.
Просто мучение! Он был переполнен поэзией, музыкой, слова и образы теснили его, музыка его оглушала: чтобы освободиться 01 этого — иначе треснет черепная коробка, — ему надо было спешить...
6 декабря 1812 года в местечке Сморгонь, близ Вильно, Наполеон покинул остатки великой армии, тех, кто прибрел из России, обмороженных, страшных, все еще трогательна любивших своего императора, но смертельно, неизлечимо усталых, оставивших в снежных полях бесконечную вереницу остекленевших от холода трупов. 18 декабря Бонапарт явился в Тюильрийский
15 июля на следующий год он выехал к своей новой армии в Эрфурт, а 27 августа одержал под Дрезденом одну из самых блестящих своих побед.
25 августа, двумя днями раньше Дрезденской битвы, Эжен написал одному из своих лицейских приятелей, Жюлю Аллару: «...Вчера утром я был у г-на Герена в его мастерской. Я восхищался прекрасными картинами, которые он намерен выставить в Салоне. К сожалению, в этом году я не сумею у него заниматься. Но как только я распрощаюсь с лицеем, я поступлю к нему, чтобы усовершенствоваться в своем скромном таланте».
2
Каждый день я чувствую все большую потребность в чем-то другом, а не в том, что называется разумом. Этот мнимый разум не объясняет ничего; единственное его достоинство в том, чтобы противопоставить произвольные и ложные преграды всем естественным чувствам.
Итак, выбор сделан. Значит способности, особого рода сродство с определенной профессией, которое он в себе ощущал, все это не пустые слова?
Но разве в нем не было способностей к музыке? Разве не обладает чуть ли не каждый настройщик роялей абсолютным слухом, которым гордился Моцарт? И многие ли из тех, кто в школе отличался непостижимым умением передразнивать учителей и соседей по парте, стали актерами? Видимо, сами по себе способности — если под ними, конечно, понимать некую биологическую предрасположенность — еще не предполагают творца, хотя творцу они необходимы, пожалуй.
Между тем девятнадцатый век демонстрирует нам в своих гениях по две, а то и по три способности разом — Гёте и Пушкин, Грибоедов и Лермонтов, Виктор Гюго... Существен не столько сам выбор, сколько решимость и воля бесповоротно следовать этому выбору: они делали сами себя.
Что касается Эжена Делакруа, то он был слишком поэтом, чтобы отдаться стихам. Само изобилие образов, теснившихся в его голове, в конце концов определило окончательный выбор: чтобы развернуть их во времени, описать их словами, потребовались бы десятки тысяч страниц — на него работали книги, которые уже были написаны; он мысленно переводил события в другой материал, разворачивая их в пространстве. «Я стану рупором тех, кто создает великие произведения...» Экий негордый! Это особенность великой души: обращаться со всем, что создано другими в каком бы то ни было жанре, как со своим достоянием. Уже тогда он полагал, что все работают вместе.
Письмо, в котором Эжен сообщает товарищу о своем окончательном выборе, написано из аббатства Вальмон, близ Фекана. Эжен только что приехал сюда на каникулы к одному из своих многочисленных кузенов, г-ну Батайлю. Г-н Батайль, который был ровесником Шарля Делакруа, служил вместе с ним в конвое принца Евгения. Во время русской кампании Шарль угодил в плен, а г-н Батайль отморозил ноги, переправляясь через Березину. Возвратившись из похода калекой, он решил осесть на земле и купил в северной Франции, на самом почти берегу Ла-Манша, заброшенное бенедиктинское аббатство Вальмон.