Делакруа
Шрифт:
Вот из кого он состоял: Пьерре, маленький Пьерре — его имя осталось во французских словарях, снабженное замысловатым титулом — «Секретарь поэта Баур-Лормиана, переводчика на французский язык поэм Оссиана». Пьерре тоже учился живописи, но на свои способности, как и Сулье, не полагался — он был достаточно трезв. С Пьерре Эжен виделся почти каждый день, чаще, нежели с кем-нибудь.
Затем Феликс Гиймарде, как и Пьерре, соученик по лицею, сын сослуживца Шарля Делакруа по министерству иностранных дел. Во времена Консульства Гиймарде-старший был послом Французской республики в Мадриде. Там его портрет писал Франсиско Гойя. Бывший посол закончил
Ахилл Пирон — скромный служащий почтовой конторы. Там с ним Эжен и познакомился. Не мудрено, почта была учреждением, которое он посещал очень часто. Шарль Пирон на почте так и скоротал свою жизнь. Его преданность была беспримерной — Эжена он обожал.
Ахилл Пирон остался после смерти Эжена Делакруа наследником всех его бумаг. Он первый издал дневники и письма Эжена. Это и оказалось его настоящей жизненной миссией.
Сулье, Пьерре, Пирон, Феликс Гиймарде и его брат Эдуард — вот те, кто собирался в мансарде почти ежегодно в канун праздника святого Сильвестра.
Здесь они чувствовали себя настоящей богемой...
Богема — ее сжигаемый честолюбием дух витал тогда над Парижем. Тщательно, но бедно одетые юноши, бледные от бессонных ночей, спускались время от времени с чердаков, появлялись в гостиных, привлекали внимание мрачностью, изумляя жестокостью парадоксов и неожиданными вспышками пафоса. Потом они снова исчезали на шестых и седьмых этажах, запирались в своих комнатушках и марали бумагу, мечтая прославиться. В такой мансарде тогда поселился Оноре де Бальзак. Он был всего на год младше Эжена и на чердаке строчил статьи, романы и драмы с таким же пылом и страстью, с каким Эжен строчил свои письма.
Бальзак, страстно желавший разбогатеть, познакомился однажды с предприимчивым юношей, по имени Гораций Рессон. Знавший все тайны литературного рынка, Рессон предложил Бальзаку писать роман вместе. Издание сей юный делец гарантировал, причем мгновенно и без всяких хлопот. Писать надо было быстро и плохо. Это им удалось, и они изготовили несколько книг, получив за них, правда, гроши.
Рессон был довольно близким приятелем Эжена и Шарля Сулье. На Вандомскую площадь он принес идею необычайно доходной машины для раскрашивания визитных карточек и театральных билетов. Над графическим оформлением проекта трудились Делакруа и Сулье. Через некоторое время изобретение принесло первый доход — двенадцать луидоров. Эжен, сидя на высокой лестнице, как на насесте, копировал голову из «Брака в Кане Галилейской», когда Судье, немедленно примчавшийся в Лувр с этим богатством, окликнул его, размахивая дюжиной ассигнаций. В мансарде устроили пир.
«...Я напишу тебе через несколько дней, чтобы поговорить, наконец, о тебе, обо мне, о Шарле, о нас, о вас, так как не вертится же все вокруг этих проклятых денег. Я завален работой. Эта дьявольская картина висит на моих плечах, но должен же я ее когда-нибудь кончить!»
Злополучной картиной был алтарный образ божьей матери для церкви Сакрекер — сердца Иисусова — в Нанте. Образ этот был заказан министерством Теодору Жерико, но тот, зная, что Эжен очень нуждается, передал ему заказ. Правда, Делакруа не должен был ставить свою подпись: комбинация эта держалась в секрете, во всяком случае, от министерства. За картину должны были заплатить полторы тысячи франков — столько же, сколько он получал ежегодно,
Но вот уже несколько лет, как у него появился еще один источник дохода: только что закончив лицей, он стал сотрудничать в парижских сатирических, всегда оппозиционных журналах «Зеркало» и «Желтый карлик». Для них он литографировал карикатуры, которые сочинял на самые разнообразные злободневные темы. Вот например: «Процессия на Елисейских полях», где представлено шествие в день святой пятницы. Несколько придворных — в них нельзя не признать недавних эмигрантов, — они в пудреных париках, в камзолах и платьях с фижмами, передвигаются по Елисейским полям, взгромоздясь на огромного рака. Рак, естественно, пятится задом. За ним следует рак, на спине которого установлено подобие трона. А на этом подобии — сахарная голова, формой своей и очевидной белизной явственно напоминающая голову Карла д’Артуа, брата короля и законного наследника престола Людовиков.
Смысл карикатуры вполне очевиден: Карл д’Артуа был известен как оголтелый и совершенно безудержный контрреволюционер, вдохновитель идиотских законов, вроде закона о святотатстве, за которое теперь в качестве наказания предусматривалось отсечение руки.
Для того чтобы стать хорошим карикатуристом, Эжену не хватало добродушия, тем не менее сотрудничество в «Зеркале» и «Желтом карлике» принесло ему пользу — искусство литографии он постиг.
В январе 1822 года в мастерской печатника Энгельмана Эжена неожиданно задержала полиция. Полиция в эти дни была поднята на ноги в связи с раскрытием заговора, прямое участие в котором принимал Лафайет, а косвенное герцог Орлеанский, будущий король Луи-Филипп.
«В высшей степени странно, — сказал прокурор в обвинительной речи по делу о заговоре, — что этот Лакруа, известный как человек очень опасный, был сразу же после своего задержания освобожден...»
Есть сведения, что причиной того, что Эжен был избавлен от каких-либо преследований, было слово, замолвленное за него герцогиней Беррийской.
Совсем юная тогда герцогиня Беррийская была к тому времени уже два года вдовой. 18 февраля 1820 года у подъезда парижской оперы седельщик Лувель заколол кинжалом ее мужа, герцога Беррийского, сына Карла д’Артуа — Сахарной головы. Герцог был заколот на глазах у жены, которой он только что помог подняться в карету. Он умер через несколько часов в маленьком, обитом розовым штофом фойе оперы.
С Марией-Каролиной, герцогиней Беррийской, дочерью короля обеих Сицилий, Эжен познакомился в той же самой мастерской Энгельмана, куда хозяйка замка Рони приезжала, чтобы отобрать несколько литографий для украшения комнат.
При всей оппозиции Эжена к режиму можно представить себе, как его волновал царственный голос, обращенный к нему с неслыханной доброжелательностью: герцогиню чрезвычайно интересовал сам процесс литографии. Почему — неизвестно; просто она интересовалась разными разностями.
А Эжен в свои двадцать лет с небольшим временами все еще ощущал себя Керубино, пажем, пажем принцессы — в конце концов она была очень молода и очень красива. Кроме того, она была романтична. Мария-Каролина навещала Лувеля в тюрьме и пыталась каким-либо образом облегчить его участь. По ее просьбе Эжен сделал литографированный портрет Лувеля, приговоренного к смерти, несмотря на заступничество. Может быть, именно этот портрет показывал своим знакомым Пушкин в партере Мариинского театра?