Декалогия
Шрифт:
Старые подружки слишком хорошо знали друг друга, чтобы не уважать воцарившееся после этих слов молчание. Но вот балконная дверь отворилась и на кухню высыпали разгоряченные политическими баталиями мужчины. Их замерзшие уши и блестящие воодушевлением глаза мгновенно развеяли грусть Клавдии Ивановны, но полностью позабыть обо всем заставил Димочка, который кричал, как резаный поросенок из комнаты тети Дуси.
Оказывается, ребята подрались из-за кубиков, которые Димен приятель не хотел отдавать дочке полковника. Проявленная отпрыском Клавдии Ивановны рыцарская самоотверженность обернулась для него кровоточащим носом и одобрением всего мужского населения квартиры. Хотя от бабушки Диме все-таки досталось.
После праздничного ужина виновница торжества отправилась гулять со своими подругами, а взрослые, за игрой в карты, принялись
Не имея возможность увидеть опасность войны воочию, он моделировал её в своих играх. Он часто приходил в выходные на работу к деду, который служил начальником охраны строительного управления, и бродил по огромной территории, превратившейся в фантастическую пустыню с грудами стройматериалов, с чистым лабиринтов коридоров административных зданий и, главное, с непонятно зачем вырытым карьером, заполненным железобетонными плитами, галькой, гигантскими трубами и прочим строительным мусором. На дне этого исполинского карьера со временем образовалось озеро, в котором Дмитрий обожал топить камушками отработавшие лампы дневного света, что лежали там же в деревянных ящиках. Они, как всплывшие подводные лодки, от меткого попадания с шумом переламывались на двое, выпуская белое облачко, а затем обреченно тонули, или оставались плавать в вертикальном положении разбитым горлышком вверх. Укоры деда лишь подогревали азарт и всякую свободную минутку Дмитрий бежал к своему любимому озеру.
Летом он часто лежал на белых плитах и смотрел на облака, проплывающие над ржавыми трубами. Он царствовал в этом королевстве, в этом чудовищном лабиринте, где в одном из самых темных и недоступных уголков наверняка прятался ужасный Минотавр. Он жил только сегодняшним днем, заботился сиюминутными желаниями, видел будущее бесконечным и радостным, и представить себе не мог, что все может когда-нибудь измениться.
Но это произошло. С внезапной, трагической смертью Клавдии Ивановны кончилось и его беспечное детство. Для восьмилетнего мальчика это стало одним из самых тяжелых потрясений в жизни. Дмитрий остался один. Отныне ни мать, которая ненавидела сына за то, что его отец “испортил ей жизнь”, ни дед, который никогда не занимался воспитанием внука, полагаясь прежде на жену, а с её кончиной – на школу, не могли заменить добродушно восторженному мальчику бабушкиной нежности и любви.
За какие-то полгода характер Дмитрия изменился до неузнаваемости. Раньше открытый и жизнерадостный ребенок стал боязливым и замкнутым. Живое человеческое общение заменили книги: он словно растворился в домашней библиотеке, собранной его отцом. Он с изумлением “проглатывал” все, что стояло на книжных полках: Гомер и Жорж Санд, Ариосто и Шекспир, Пушкин и Жуль Верн стали для него живыми наставниками и друзьями.
Раскрываясь всей душей перед воображаемым миром Дмитрий становился все более закрытым для мира реального. Он рос, как одичавшая трава, посреди засеянного поля, – свободная, уверенная в себе, но, в то же время, никому не нужная, чужая.
Он был любимчиком учителей и непостижимо привлекательным предметом тайных грез одноклассниц. Но его застенчивая боязливость не позволяла даже подумать об этом. Он всегда относился к женщинам с трепетным восторгом и боготворящей нежностью, не допуская и мысли, что от этих ангельских созданий можно что-то получать или хотя бы просить об этом. Они были существами из иного мира, от
Конечно, можно сказать, что виною его чрезмерного романтизма стали книги, однако искать в них друга его заставило одиночество. Ему приходилось самому доискиваться до вещей, которые любой взрослый назидательно передавал своему ребенку в качестве безусловного факта, типа поведения. Ему приходилось экспериментировать, ошибаться, сомневаться во всем, подолгу блуждать в неизвестных лабиринтах, падать и вновь вставать на ноги, разрушать собственные догмы, оценивать, судить, чувствовать. Все это отбирало слишком много сил и времени. Он начинал отставать. Заметно сильно, но это не беспокоило его мать, которая, после почти одновременной смерти родителей Ивана, интересовалась сыном столь же мало, как и прежде. Единственным счастливым временем для Дмитрия становилось время летних каникул, когда он уезжал в деревню к дальним родственникам, и там, на лоне искрящейся солнцем зелени, осторожно позволял себе открытую дружбу и тихую, затаенную нежность. Он боязливо притрагивался к дивному чувству, которому суждено станет исцелить его обнищавшую душу и снять с плеч непомерный груз одиночества. Он вновь учился любви.
Новелла 2
Пошли ж нам, Гименей, судьбу иную,
Чем та, что мы оплакивали тут.
“Много шума из ничего”.
Нестор был в ярости. Его девятилетняя дочурка со страхом смотрела на беспокойные расхаживания отца по маленькой комнате и уже представляла, чем это может окончиться для матери. Ссоры в их семье больше года не были редкостью. По началу Нестор только догадывался об измене жены, но последнее время её поведение стало вызывающим, она не стыдилась пропадать у любовника целыми ночами. Нестор чувствовал себя использованным. Он посвятил её счастью столько тяжелых лет, столько лишений и скитаний вынес ради неё, спас от позора и мучительной смерти, а она лишь злобно посмеялась и сказала, что никогда не испытывала любви.
Словно вырвавшись из объятий уродливой ведьмы, колдовством заманившей богатыря в свое лоно, Нестор с брезгливостью и отвращением осознал, с кем жил эти годы. Он видел это и раньше, замечал в каждой мелочи её истинное существо, полное ненависти и бессмысленной жестокости. Она как маленький озлобившийся ребенок била людей в самые больные места, с поразительной прозорливостью различала их слабости, заветные тайны, беспечно оглашала их, играла ими, разжигая раздоры и пожарища в которых со стыда гибли многие неосторожно доверившиеся ей. Она наслаждалась этим. Сколько раз Нестору приходилось выслушивать неприятные отзывы о жене, сколько раз подвергался он яростным нападкам людей, чью жизнь и семьи она разрушала. И если еще пять лет назад она осознавала свои поступки, осуществляла их с удивительной расчетливостью, играла судьбами людей с коварством и аккуратностью опытной интриганки, никогда не злоупотреблявшей своим даром и не переходящей границ, то сейчас, словно свихнувшись от скуки в глухой, богом забытой деревне, она получала удовольствие в самоунижении; и чем откровенней была её подлость, чем больше негодования поднималось в сердцах сторожил, тем радостней она себя чувствовала. Становилось очевидно, что к нравственному помешательству примешивалось помешательство душевное, и чем дальше, тем безнадежней выглядела ситуация.
Нестор начинал прозревать. Он словно дикий лев, позорно запертый в клетке, метался по маленькой избе, срывая зло на стенах и мебели, разбивая в кровь кулаки. Он знал, что сам запер себя здесь, решив однажды обуздать эту женщину, молившую взглядом о помощи, умевшую выглядеть беззащитной, но властной; обворожительно красивой, но неприступной; развратной и одновременно чистой; способную так хорошо лицемерить, что, казалось, не было на свете человека более честного и безобидного, чем она. Будто волшебница Цирцея, она превращала гордых и своевольных героев в жалких домашних животных, безропотно прислуживающих её прихоти. Она брала себе в рабство самых лучших и только те, которые уже до встречи с нею были животными, избегали этой участи.
Впервые Нестор её увидел в деревенском клубе с каким-то парнем из города, который привез её погостить к своим родственникам, хотя со стороны казалось совсем наоборот. Потом этот парень больше не показывался в клубе, а Мария стала там королевой. Она очаровала всех своим тонким кокетством, она одаривала вниманием людей даже самых ничтожных и те, что прежде мнили себя хозяевами, расстилались перед нею, как коврики, ничуть не брезгуя соседством тех, кого они раньше ни во что не ставили. Все отдавались её своеволию.