Декабристы
Шрифт:
— Позаботьтесь о Матвее, — попросил он.
Брат их Матвей осужден на каторжные работы в Сибири. Сестра прижалась к его груди и заплакала.
— Не плачь! — просит он ее. — Напрасно тебя смущают оковы. Они не могут связать наши чувства, сковать наши языки. Не могут помешать дружески беседовать.
От смерти его отделяют минуты.
В то же время Павел Пестель спокойно наблюдает, как надевают оковы на его руки и ноги. Руки у солдат дрожат. Они избегают его взглядов. Один из солдат не выдержал и разрыдался.
Павел
Поэт Рылеев крикнул в коридоре:
— Прощайте! Прощайте, братья!
Евгений Оболенский услышал голос своего дорогого друга. Он бросился к окошку, вглядывается во мрак. Сумел разглядеть только пять теней, облаченных в длинные белые рубахи.
На груди каждого из них висит доска, на которой было написано: «Цареубийца».
Священник Мысловский идет рядом с осужденными.
— Положите руку к сердцу моему, — предлагает поэт Рылеев. — И проверьте, бьется ли оно сильнее.
Священник протянул руку. Сердце билось ровно и спокойно.
— Вы ведете на голгофу пять разбойников! — громко крикнул Сергей Муравьев-Апостол, насмешливо глядя на священника.
— Но они встанут с правой стороны от бога, — благодушно отозвался Мысловский.
Павел Пестель посмотрел на виселицы и сказал:
— Ужели мы не заслужили лучшей смерти? Кажется, мы никогда не отвращали чела своего ни от пуль, ни от ядер. Можно бы было нас и расстрелять.
На белом коне восседал генерал Кутузов. Он внимательно наблюдал за всем происходящим.
Чернышев тоже был на коне. Он рассматривал приговоренных.
Они шли один за другим. Помимо цепей, еще крепкие веревки стягивали их руки, и так сильно, что те не могли шевельнуть ими.
Приговоренным надевают мешки на головы.
Военный оркестр Павловского полка непрерывно играет марши.
Осужденные медленно поднимаются на помост.
Оркестр продолжает играть… Генералы поворачивают лошадей к эшафоту и с любопытством созерцают зрелище. На безразличном лице Бенкендорфа незаметно никакого волнения. Даже здесь, у виселицы, он замкнут и холоден.
Священник поднимает распятие и благословляет обреченных на смерть.
Пестель говорит священнику:
— Я хотя не православный, но прошу вас благословить и меня в дальний путь.
Священник поднял крест и над ним. Бестужев-Рюмин плачет. Он склонил голову и опирается на плечо Сергея Муравьева-Апостола. Последний шепчет ему что-то успокоительное. Какие слова сказал он тогда?
За два часа до казни Сергей Муравьев-Апостол уговаривал своего младшего товарища встретить смерть достойно.
По команде палачи выбивают доски из-под ног осужденных, и пять тел, качнувшись, повисают: но трое срываются и тяжестью своих тел пробивают деревянный настил эшафота.
Три оборванные веревки покачиваются на ветру.
Солдаты испуганно крестятся.
Генерал Кутузов суетится, раздается
— Вешайте их скорей снова!
Сергей Муравьев-Апостол со сломанной рукой, поломанными ребрами и большой раной на лбу. Он гневно воскликнул:
— Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют!
Рылеев также в крови. Он в ярости обращается к генералу Кутузову и кричит:
— Вы, генерал, вероятно, приехали посмотреть, как мы умираем. Обрадуйте вашего государя, что его желание исполняется: вы видите, мы умираем в мучениях.
Наконец наступило утро. Ослепительное солнце засияло на небосклоне. В дворцовом парке в Царском Селе царила летняя свежесть. Одна придворная дама остановилась полюбоваться забавной картиной: император Николай I нервно бросал в воду озера свой носовой платок, а маленькая шустрая собачка плавала, чтобы его достать.
Прискакал адъютант и доложил, что пять руководителей восстания повешены. Собачонка принесла к ногам императора носовой платок.
Придворная дама много раз потом рассказывала, что присутствовала при одном «минутном историческом событии». Она сумела даже подобрать «для памяти» носовой платок императора, когда он заспешил во дворец [24] .
Тела повешенных ночью на простой телеге отвезли на остров Голодай, где их тайно похоронили. Император верил, что теперь он может жить спокойно.
24
Этот рассказ — легенда. — Прим. ред.
«Почтите сон его священный…»
Счастливы народы, которые имеют больших поэтов. Но говорят, что дважды счастливее поэты, подтвердившие свои поэтические обещания ценой своей жизни.
Кондратий Рылеев напишет в камере Петропавловской крепости свои последние стихи. Он не имел ни гусиного пера, ни чернил; стихи «писал» на кленовых листьях, подобранных во время прогулки.
Заточенный декабрист переживал тяжелую душевную драму: краткие минуты свободы завершились кровавым подавлением восстания на Сенатской площади.
Он писал в своих показаниях: «Открыв откровенно и решительно, что мне известно, я прошу одной милости: пощадить молодых людей, вовлеченных в общество, и вспомнить, что дух времени — такая сила, пред которою они не в состоянии были устоять».
Рылеев пишет императору: «…Что повелевала совесть, я сказал все. Прошу об одной милости: будь милосерд к моим товарищам: они все люди с отличными дарованиями и с прекрасными чувствами… Государь, ты начал царствование свое великодушным подвигом: ты отрекся от престола в пользу старшего брата своего. Совокупив же с великодушием милосердие, кого, государь, не привлечешь к себе ты навсегда?»