Дедушка Илья
Шрифт:
– - Это тебе задаток!.. Это задаток!..
– - задыхаясь, сыпал становой.
– - Я те покажу, мерзавцу!.. Я те!..
Он бросил бить подпаска и стал махать в воздухе левою рукой: должно быть, он ее зашиб о Мироновы скулы. Мирон валялся в пыли, окровавленный. Мужики стояли ни живы ни мертвы. Староста то и дело мигал глазами, ожидая, что вот-вот и ему влетит. Некоторые мужики отодвигались подальше. Только дедушка Илья оторвался от телеги и судорожно подступил поближе к приставу; глаза его горели, на лице выступили пятна, и ноздри сделались шире.
– -
– - дрожа всем телом, крикнул становой.
– - С вами только мука одна!..
– - А може, и не все!
– - вдруг раздался в толпе дрожащий голос дедушки Ильи.
Мужики, как один, услыхавши этот голос, вздрогнули и заволновались. Становой повернулся как на пружинах. Увидав стоящего перед собою взволнованного старика с картузом на голове, он быстро шагнул к нему и сделал движение рукой, чтобы схватить его за шиворот.
– - Ты кто такой, что разговариваешь?! А?! Ты кто такой?
– - заблажил пристав.
– - Шапку долой!..
– - Кто бы ни на есть, -- отстраняя руку станового и таким грубым голосом, какого я никогда не слыхал, проговорил дедушка Илья, -- а охальничать нечего. Ты делай дело, за каким приехал, а не озорничай!..
Становой взвизгнул и, размахнувшись изо всей силы, хотел съездить дедушку Илью по скулам, но дедушка быстро пригнулся, замах пристава пролетел мимо, так что он сам перевернулся и невольно очутился к дедушке спиной. Дедушка Илья выпрямился и вдруг толкнул пристава в спину обеими руками. Становой упал ничком наземь, дедушка размахнулся и правою ногой, как он перед этим Мирона, поддал становому в зад. Становой ткнулся лицом в пыль и пропахал по земле носом. Фуражка его в это время свалилась, и он издал неопределенный звук; дедушка Илья, тоже задыхаясь, проговорил:
– - Вот как с нами нужно обходиться! А то вы зазнались очень!
– - и отошел от пристава за телегу.
Мужики стояли, как пораженные громом. Они не знали, делать ли им что, бежать ли куда. Всех прежде нашелся письмоводитель; он махнул рукой кучеру и испуганным голосом крикнул:
– - Сюда! бьют! скорей!..
Кучер, возвращавшийся уже с того конца деревни, услыхав возглас письмоводителя, быстро подкатил к толпе, соскочил с козел, кинул одному мужику вожжи и подскочил к барину. Вдвоем с письмоводителем они взяли его под руки и стали поднимать с земли, приговаривая: "Ваше благородие, ваше благородие!"
Его благородие нельзя было узнать. Куда девался его грозный и свирепый вид. Он размяк, как мокрая курица, и даже чуть не всхлипывал…
– - Вот тут как!.. Вот тут как!..
– - выплевывая изо рта землю и проводя рукой по покрытому пылью лицу, бормотал он.
– - Руку на меня поднимать!.. Хорошо же!.. Хорошо же!..
– - Ваше благородие… будь отцом! Мы не виноваты!
– - воскликнул дядя Тимофей, разводя руками.
И каждый готов был упасть перед приставом на колени…
– - Как не виноваты? Как не виноваты?
– - захлебываясь и тряся правою рукой, закричал пристав.
– - Я же к ним, чертовы выродки,
Он уж не находил слов, его всего коробило, и он шатался на ногах. Лицо его было синее, жилы на шее напружились. Поддерживаемый кучером и письмоводителем, он подошел к тарантасу, с трудом взобрался в него и оттуда уже опять обратился к мужикам:
– - Я сейчас же в город еду, исправнику обо всем донесу. Он сам к вам приедет. Если ты, староста, упустишь этого старого черта, -- то ты головой мне за него отвечаешь! В холодную его запереть! Приставить к нему сторожа и не давать ему, анафеме, ни пить, пи есть.
– - Слышу, ваше благородие, -- ответил дядя Тимофей.
– - Так смотри же!
– - крикнул еще раз пристав и велел кучеру ехать.
Лошади подхватили, колокольчик залился, тарантас помчался в другой конец деревни.
Дедушка Григорий поглядел на всех мужиков, проводя рукой по бороде, и проговорил:
– - Ну, вот мы, ерошкина мать, и с праздником!..
Мужики друг перед дружкой набросились на дедушку Илью и так ругали его, как я никогда не слыхивал, чтобы кого так ругали. Дедушку Илью схватил в это время сильный кашель и стал бить его. Многие ругательства поэтому он, на свое счастие, вероятно, не разобрал.
– - Старый ты черт, сокрушитель ты наш!
– - кричал дядя Тимофей, хватая дедушку Илью за плечи и направляя его к магазее.
– - Тебя не то что в магазею, а в омут бы пихнуть да осиновым колом припереть, чтобы ты не вылезал оттуда. Что ты только над нашими головами сделал-то!
– - Дурачье! бараны!
– - отругивался дедушка Илья.
– - Вам же от этого будет лучше! Вам же от этого будет лучше!
– - Где оно будет лучше-то, с ума ты, старый дьявол, сошел? И зачем тебя только на сходку-то вынесло?..
Когда я сказал бабушке, что случилось на сходке, то она помертвела из лица, всплеснула руками, ахнула и опустилась на лавку.
– - Неуемная головушка!.. На что он только отважился? Загонят его туда теперь, куда и солнце не светит…
Она встала с лавки, подошла к переду и опять села. Я никак не ожидал, что это известие произведет на нее такое действие. Точно ее пришибли самое; она опустилась и, глубоко вздыхая и охая, долго просидела так.
Перед вечером к нам пришла бабушка Татьяна.
– - Прасковья, слышала, что наш деверек-то наделал?
– - изменившимся голосом спросила она.
– - Ох, не говори!
– - глухо молвила бабушка и махнула рукой.
– - Григорий-то земли под собой не видит. И зачем его только шут принес к нам?!
– - Что же Григорию-то, нешто он очень приболел?
– - Да он не из-за него, а о себе тужит. Теперь, говорит, всей деревне побудет, таскать станут, а то еще расселят.
– - Куда расселят?