Даю уроки
Шрифт:
– Нина, ты не жалей меня... Хуже нет...
– О чем ты?!
– Она распрямилась, даже оскорбилась, наиграла, как могла, свое возмущение.
Но он ей не поверил:
– Хуже нет... Так я побежал?
– Беги...
Она проводила глазами его засновавшую в толпе спину, будто окрылившуюся от этого из невесомой ткани пиджака, который сейчас впорхнет в грязное нутро прибазарной пивной, плечи ее, словно озябнув, вздрогнули. Сновавшие здесь люди обтекали ее. Здесь ей не место было. И она торопливо пошла отсюда. Ведь город был глазаст, приметлив, как все азиатские
12
В пивной, в павильоне из пластика и стекла, отвратная загустела вонь. Прокисшее пиво, выплесками сохшее на бетонном полу, рыбья шелуха по углам, пластик, неистребимо вонючий, - все это липло к взмокшим телам мужчин, смешалось с запахом их пота. Тут и минуты нельзя было продержаться. А вот держались мужички. Даже подолгу держались, потягивая пивко. А иные, грифами или кондорами, сонно сидели у стен на корточках, отдыхали, обратив сонные глаза на улицу. Но чуть появлялись женские ноги, глаза грифов и кондоров просыпались, округлялись, лучились хищным светом.
– Ну и разоделся!
– встретил Знаменского Ашир.
– А я знал, что ты сюда заглянешь, взял для тебя кружечку. Пей! Подвиньтесь, кунаки!
Он стоял у высокого стола, у залитой пивом и заваленной рыбьими ошметками поверхности из пластика, тошнотно пахнущей. Мужчины, обступившие эту поверхность, сонно присосавшиеся к пиву, неохотно подпустили новенького к столу. Им было не любопытно, кто явился. Они действительно подремывали, сомлев от жары, духоты, уйдя в свои думы. Тут не шумно было. В таком бы последнего разбора портовом шалмане, ну, в Неаполе, в самом-самом паршивом закуте, где так же вот пахло, - запахи запоминаются, - гул бы стоял, ор, смех и брань висели бы в воздухе. Здесь - нет, тихо было, не в обычае тут было орать. Пили пиво, молча, сосредоточенно, отрешенно. Можно бы еще прибавить: истомленно. Ведь если начал пить пиво в такую жару, то уже не остановишься. Знаменский знал об этом.
– Может, не стоит?
– Он нерешительно взял кружку, поднес к губам, рыбью унюхав вонь от стекла.
– Ну, не пей!
Знаменский поспешно поставил кружку, отодвинул от себя.
– Может, уйдем отсюда?
– Ну, уйдем, - Ашир взял его кружку, вылил пиво в свою, начал пить, явно без охоты, но допил до дна.
– Пошли!
Вышли на шумную улочку, где, оказывается, расчудесный жил запах близкого базара, дыней пахло, виноградом мускатным, дымком жаровень. И не так уж было жарко, оказывается. Если плохо тебе, человек, загляни в еще худшее, и тогда назад потянет, как к радости. Таков всеобщий закон.
– Как после вчерашнего? Вижу, умеешь пить. А я думал - развалишься. Нет, обучили по заграницам.
– Ашир, насмешливые, в прищуре, косил на Знаменского свои угольные, без белков, глаза.
– А зачем так вырядился? На службе был? И кто же ты теперь?
– Референт без дела.
– Но в МИДе?
– Да, в вашем.
– Все-таки... А я вот безработный.
– Рассказал бы толком, что все же с тобой стряслось. Галдели, галдели мы вчера, но больше
– Правильно говоришь. Для того и пьем, чтобы выговориться, объяснить там что-то. Кому? Себе! Мысли-то рвут башку. Надо их выпустить, надо их в звук превратить. Вот этим вчера и занимались.
– И сегодня займемся?
– И сегодня, если поднесешь. Я - пустой.
– Куда пойдем?
– Лучше бы к тебе, к Дим Димычу. Светлана Андреевна сегодня выходная, раз вчера дежурила. Погляжу на нее. Я в нее влюблен. Вдруг да подсядет к нам. О, она строгая! Не всегда такой была. Ну, какой она была! Ай, какой она была! Но теперь улыбки не допросишься.
– А почему?
– Заинтересовала? Стенка в стенку теперь будете жить. Завидую тебе.
– У нее что же, своей квартиры в Ашхабаде нет?
– Все у нее есть, все, все у нее есть. Нет, я тебе не завидую. Когда такая женщина рядом, только труднее дышать. К ней руку не протянешь. Ты пошутил, а у нее презрение в глазах. Бежать надо от такой. Но, может, подсядет сегодня? Все-таки вы оба русские... Она запрещает мне даже смотреть на нее. Раз закричала на меня, чтобы не смотрел. "Все вы одинаковые!" крикнула. Я ее понимаю, я ей все могу простить. Я вел ее дело.
– Господи, и у нее что-то не в порядке?!
– А я ее люблю. Слово даю, пошел бы за ней на край света.
– Есть еще и подальше Ашхабада край?
– усмехнулся Знаменский.
– Есть. Ну, приглашаешь к себе?
– Пошли. Но тогда надо прихватить что-нибудь.
– Прихватим в "Юбилейной". У меня там буфетчица знакомая. Вел ее дело.
– Буфетчица? Так ты же по особо важным был.
– Женщины, учти, всегда в особо важные влипают дела. Без женщин таких дел и не бывает.
– А у Светланы Андреевны - тоже особо важное было?
– Следователи не болтливый народ, учти. Про себя - можно, про других молчок. Пешком идти долго, в троллейбусе надо ехать. Пошли к стоянке. Побежали! Вон троллейбус!
На стоянке, когда подбежали, толпился народ, все больше женщины, потные, с большими сумками, хурджумами, из шершавой, жаркой и на глаз ткани. А троллейбус, когда подкатил, когда раздвинулись неохотно его двери, таким жаром дохнул, столько в нем людей было, что сунуться в его нутро показалось Знаменскому делом невозможным.
– Поехали на такси!
– ухватил он за рукав Ашира, ринувшегося было к дверям.
– Совсем ты у нас бай, Ростик Юрьевич, - сказал Ашир и вяло поднял руку, шагнув на проезжую часть.
– Когда отвыкать начнешь?
Машины проносились мимо, не было среди них такси. Но вот и мелькнул зеленый огонек, но тоже промчался мимо.
– А, будем час тут стоять!
– сказал Ашир.
– Наши таксисты любят сами себя катать.
Но проскочившее такси вдруг остановилось, а потом, - о чудо!
– начало пятиться к ним, а водитель, когда машина встала, перегнулся и распахнул дверцу:
– Прошу, Ашир Атаевич!
– А, знаешь меня?
– зорко глянул на водителя Ашир.
– Поехали, Ростик. Знакомый человек приглашает. Знакомство - великая сила.