Дай лапу
Шрифт:
— Муру эту?
— Сам ты мура. Молчал бы, если не понимаешь.
— Родители правильно говорят, нельзя целыми днями попсу слушать. Балбесом станешь.
— Ну, повело. И этот туда же.
— А ты вставай.
— Дослушаю, тогда встану.
— Тебя же все ждут.
— Мам, — крикнул Артем. — Мам!.. Забери свою собаку, она мне жить не дает!
Прошка спрыгнул с кровати и лапой дернул за проводок.
Певичка поперхнулись на полуслове, и музыка стихла.
— Ну, вот, —
Прошка огрызнулся:
— Раз по-хорошему не понимаешь.
— Ну, нахалюга. Держись.
Артем скатился с кровати с намерением поймать и отшлепать пса, но тот легко увернулся и побежал в гостиную.
— Гаденыш. Сейчас получишь.
Пыхтя и опрокидывая стулья, Артем гонялся за псом по квартире.
Вероника захлопала в ладоши:
— Всё, ребятки, всё. Угомонились. Прошу к столу. Завтракать. Стынет.
— А что ты сделала, мам? — спросил Артем. — Что-нибудь вкусненькое?
— Увидишь.
— Сластена, — поддразнивал Артема Прошка. — Сметанник.
— Прохор! — прикрикнула на пса Ника. — Нехорошо так. Ты слишком груб. — И Артему: — А ты голый, не умывался еще, как не стыдно!
— Пусть не лезет, — сказал Артем. — Я бы уже давно за столом сидел.
— Еще и ябеда, — проворчал Прошка. — Ты бы до сих пор лабуду свою слушал, если бы я одеяло с тебя не стащил. Ябеда и врун.
2
После завтрака Разлогов отправился с Прохором на прогулку.
День был летний — теплый, спокойный, приятный.
Пузатый автомобилист, раздетый до трусов, драил свой «москвич». Бубнил мячом в стену трансформаторной станции теннисист-любитель. Ревели под молодняком мопеды. Угрюмая пожилая дворничиха, наполняя тачку кулями мусора, занятно ругалась сама с собой. Над истоптанной непроезжей частью летала беззлобная пыль. Чирикали и невинно капали на умытый асфальт птички.
Они шли привычным круговым маршрутом, в обход равновеликих башен, через пустырь, мимо перенаселенных спортивных и детских площадок, опустевших садов и школ.
Прохиндей занимался своими делами, то чуть отставая от хозяина, то забегая вперед. Поводка он от рожденья не знал, хотя Разлогов постоянно носил с собой изящный плетеный ремешок с прицепленным к нему бархатистым ошейником. Вешал на шею, повязывал, как галстук, и шел. Потому что без поводка, вообще говоря, нельзя, нарушение. Вот он и носил его для отвода глаз. А сам, между тем, считал, когда собака на поводке, за нее даже как-то обидно. И искренне жаль привязанного к собаке хозяина, когда у него, как в тике, дергается голова или падает в лужу шляпа.
Гуляя, они старательно обходили разбитые вдоль домов, заботливо ухоженные цветники, парники, садики за самодельными оградами. Каждый лоскуток земли здесь взлелеян, пахуч и пышен, и Прошку тянет туда — в зоны отчуждения, в уголки отдохновения для оторванных от настоящей земли горожан. Хочется псу насладиться свежими резкими запахами, еще больше хочется оставить свой, усложнить букет, вскинув лапу. Но — нельзя. Он твердо усвоил, что будет наказан, если пометит хотя бы пограничную травку.
В неглубокой сухой канаве за спортивной площадкой встретили Джульетту. Должно
— Ну что вы так переполошились? Ничего же не может быть. Он ниже ее вдвое.
— Да, — усомнилась она, — а ну как угадает?
Пожалев исстрадавшуюся хозяйку Джульетты, Разлогов силой оттащил непутевого жениха, унес.
Прохор какое-то время обиженно на него посматривал, дулся. Но вскоре забылся и вновь увлекся, забегал.
В узком скверике, стиснутом корпусами однообразных домов, встретили Борьку, тойтерьера. Этот Борька — живчик, бесенок неугомонный. Закрутил Прошку, забегал.
Разлогов пообщался с хозяином Борьки, покурил с ним на свежем воздухе, пока их подопечные, высунув языки, не разлеглись устало в траве друг против друга.
По-дружески распрощались и дальше пошли.
В тени длинного двенадцатиэтажного панельного дома, возле чахнувшей липы народ как-то странно стоял — вразброс, растерянно, тихо. Женщины, мужчины, дети.
Видимо, что-то случилось.
Разлогов невольно замедлил шаг.
На тропинке, идущей от дома через пустырь, лежал навзничь старый человек в перепачканном мятом плаще. Рукой на груди он придерживал авоську с продуктами, другая рука была свободно откинута в сторону. Кромку шляпы он, видно, когда упал, прижал головой, так что, встав торчмя, она сбилась к затылку, открыв долгий желтый лоб, слабые жидкие пепельно-седоватые волосы с одним шаловливым петушком справа, повыше виска. Глаза у старика были закрыты. И цвет кожи нехороший, неживой какой-то.
— Случайно не знаете, кто это? — спросила женщина, стоявшая неподалеку.
Разлогов, робея, скрывая оторопь, приблизился еще на несколько шагов, посмотрел внимательнее.
— Нет, — сказал. — Не знаю. А что с ним?
— Умер.
— Как умер?
— Очень просто. Как сейчас умирают. Шел, вот, и умер.
— И когда же? — растерялся Разлогов. — Давно?
— Час назад. Может быть, минут сорок, — сказала женщина, как видно, не ему первому. — Мы звонили, скорую вызвали. Никто не знает, кто он, откуда… Вы все-таки посмотрите получше, может, припомните… Знать бы, здешний он или нет.
Всосанные щеки, остро глядящий кверху нос, тяжело обнявшие глазные яблоки веки, огромный, слегка скошенный лоб. Шаловливая прядка у виска. Землистая, с пятнами желти кожа. Грязный плащ, шляпа, прямым передним полем к небу. Аккуратно выглаженные, немного испачканные и чуть задравшиеся на щиколотках брюки, пестрые простые носочки, стоптанные, не новые, вычищенные до блеска коричневые ботинки.
Вот ведь как. Умер.
Не слышал близкой смерти, в магазин шел.
Мне всего тридцать пять, думал Разлогов, глядя на несчастного старика. Смерть еще далеко… А впрочем, кто знает?…