Давно закончилась осада... (сборник)
Шрифт:
— Ты разве не слыхал?
— Ничего я про нее не слыхал, — соврал Коля и смутился. Потому что он, конечно, знал про Девичью бухту от мальчишек, и Саша могла об этом догадаться.
Она, видно, не догадалась и тоже смутилась — от того, что приходится объяснять.
— Ну… маленькая такая бухточка, рядом с Песчаной. Среди обрывов спрятанная. Там по понедельникам, по средам и субботам купаются девчата. Потому и название такое.
— А… почему там? Далеко же… — неловко сказал Коля.
— Ну, почему… — вздохнула
Коля опять почесал пятку о каменную ступень. А потом, чтобы скрыть смущенье, заметил небрежным тоном:
— Да разве бывают совсем укрытые места?. Наверно, сверху, на обрывы, все равно может кто-то подойти…
— Да кто? Случайных людей там не бывает, а здешние знают и не подходят, потому что есть же совесть-то… Ну, только вредные мальчишки иногда подбираются. Бессовестные, да?.. Девочки тогда сразу в воду или за камни. Да как завизжат! От такого визга хоть кто дёру даст!..
— Дураки… — бормотнул Коля, краснея, будто сам был замечен среди бессовестных мальчишек.
— Конечно, дураки. Ты же не такой, верно?.. А наши один раз тоже… Фрол да еще кое-кто с ним… Я тогда на них так разозлилась! А Федюне за это от деда перепало горячих. Ого как! Жаль только, что ему одному, а не всем… — Она засмеялось, и Федя почуял, что настоящей злости на мальчишек у Саши, кажется, нет. — Да ты небось от ребят слышал про тот случай…
— Ничего я не слышал…
Он опять врал. Эту историю он узнал в недавнем разговоре на дворе у Маркелыча.
А дело случилось такое. В прошлом году, за неделю до Ильина дня, Фрол предложил приятелям:
— Пойдем русалок наблюдать. А то скоро купанью конец, так и не поглядим.
«Наблюдать русалок» — это и значило подглядывать за девчонками у моря.
Пошли, кроме Фрола, Макарка, Ибрагимка, Федюня да еще двое ребят — не из постоянной компании Боцманского погребка, но знакомые. Просился и Савушка, да его не взяли.
Семилетний Савушка, оставшись посреди пустого двора, заревел. Вышла мать. Пожалела:
— Это почему же они, окаянные, без тебя пошли куда-то? Раньше всегда брали.
— Говорят, дорога дальняя. И говорят еще: «Рано тебе на русалок глядеть».
— Чего-чего?! — Матери, видать, про «русалочьи игры» было известно. — Ну-ка, говори толком!
Савушке бы смолчать да выкрутиться как-нибудь, а он от великой досады на «изменщика» Федюню (пускай знает, как бросать брата!) выложил ребячьи планы во всех подробностях. И не только матери, но и деду, который вышел и присел с трубкой на порог своей пристройки.
Мать всплеснула руками.
— Отец, ты только послушай! Вырос на нашу голову охальник! Ты уж его проучи за такое бесстыдство! — Это она о Федюне, конечно.
— А чего ж… Оно как водится… — покивал тот, окутавшись дымом. О взглядах знаменитого
Докуривши трубку, Евсей Данилыч не поленился, сходил на ближний косогор, где росли несколько одичавших вишен, и срезал подходящую для такого дела ветку. А после того опять сел на пороге — терпеливо поджидать старшего внука. Савушка между тем томился в доме, убеждая себя, что не сделал ничего худого: правду же сказал!
Когда Федюня наконец появился на дворе, дед спросил с ненастоящей ласкою:
— Ну-ка, сказывай, юнга, где гулял?.. Только не вздумай врать, мне и без того все ведомо.
Федюня сразу понял: и вправду «ведомо». Обмяк и хныкнул:
— А чего… Я и не хотел… Все пошли, и я пошел…
— У «всех» свои тятьки и деды, а у тебя — я. Потому — идем со мною.
И обмякший Федюня безропотно поплелся за дедом в его конуру. Тот пропустил его вперед, а Савушке (которого ноги против воли привели сюда же) велел с порога:
— Пока обожди тут.
Дощатая дверь неплотно прикрылась, и вскоре за ней прорезались несколько коротких воплей. Затем Федюня, придерживая штаны, вылетел на двор, мокрыми глазами яростно чиркнул по брату и умчался за дровяной сарайчик. Дед же с прежней ласкою поманил корявым пальцем присевшего от перепуга Савушку:
— Ступай теперь ты…
— Зачем?! За что меня-то?!
— А за ябеду, — охотно пояснил Евсей Данилыч, под мышки внося Савушку через порог. — Ябеда, она последнее дело. Зачем на Федора сказал?
— А ежели он худое задумал! — слабо брыкался бедный Савушка.
— Ежели худое, ты ему и скажи: не делай так. А к старшим да к начальником с жалобой идти, это срам, — разъяснял дед, садясь на топчан и ставя несчастного Савушку между колен. — Когда будешь матросом, товарищи тебе такого сроду не простят…
— Не буду я матросом!
— А кем же еще будешь? У нашего брата иной дороги не бывает. Потому и понятие должон иметь с малых лет. Ну-кось, расчиняй гудзики…
Уложивши младшего внука животом на здоровое, левое колено, Евсей Данилыч трижды отмерил ему «вишневую порцию» (не шибко, но чтобы все-таки ощутил). И велел воющему Савушке:
— Цыц!.. А теперь иди, проси прощенья у брата.
— Не буду!
— Неужто не будешь?
— Ай! Буду! Буду!.. Да ведь он не простит!
— А коли не простит, приходи ко мне сызнова. Непрощенному положено вдвое…
Конечно, Федюня простил глупого Савушку. Куда его девать: брат же, да и ябеду свою сделал не от злобы, а по неразумению. Малой еще…
Скоро они лежали рядышком на черепичной кровле сарайчика и согласно дышали, переживая недавнее. Солнце жалеючи грело сквозь холщовые штаны пострадавшие места. Обиды на деда не было. Потому что, по правде говоря, оба получили за дело.