Давно закончилась осада... (сборник)
Шрифт:
— А про подземный ход французы не знали?
— В том-то и дело!.. Ночь совсем сгустилась, и тогда матросы и Новосильцев открыли в крюйт-камере несколько ящиков с порохом, протянули на берег фитиль, взяли с собой флаг, вахтенный журнал, карты и все важное…
— И золото?
— Ну, если оно было… Не знаю… Подожгли фитиль с суши, а сами — в подземный ход. Думали, что отойдут, а тендер рванет на воздух, чтобы не достался врагам. Только тут как раз пошел дождь и огонь на фитиле загасил…
— Может, и хорошо. Иначе тендер не достался бы Федосу Макееву.
— Да… Если, конечно, его
— Надо Маркелыча спросить! Он же на «Кургане» шкипером ходил, знает, наверно, безошибочно.
— Может, и знает. А может, и нет… Рассказывают, что сам Макеев говорит то «да», то «нет»…
— Женя, а что стало с Новосильцевым и матросами?
— Про это опять же говорят по-разному. Одни — будто Новосильцев и экипаж все же попались в плен французам, потому что союзники подошли уже вплотную к городу, выход из-под земли оказался на их позиции. Но врагам все равно ничего не досталось: флаг, журнал и все документы Новосильцев спрятал где-то про дороге. Наверно, под землей… А дальше ничего не известно. Скорее всего, после войны вернули домой, как всех пленных… А другие говорят, что моряки с «Македонца» сразу вышли к своим, а Новосильцев вскоре умер от заражения раны, которую получил в последнем бою…
— Как же так? Он такой герой, и ничего про него толком не знают!
— А с героями ведь тоже по-всякому было, — вздохнул Женя с умудренностью давнего здешнего жителя. — Одним всякие награды, а другим шиш с маком. Тем, кого начальники не любили…
— Да за что же его не любили?
— Говорят, за своенравие. Много делал по-своему, приказов не слушал, дерзко разговаривал со штабными командирами… Он ведь в своей Синекаменной бухте был почти что отрезан от города и от начальства, действовал по своему разумению да еще так отчаянно. Вот и решили, что чересчур своевольный. Его Нахимов любил, а как убили, не стало заступника…
Коля не прочь был еще поговорить про «Македонца» и его командира, но пришла Саша.
— Мама спрашивает, когда обед подавать…
— «Подавать»! Ну, как при дворе Людовика Четырнадцатого!.. Рано же еще.
— А она заранее спрашивает. А пока варит.
Лизавета Марковна готовила еду для Коли у себя, так оно проще.
— Скажи, что в два часа… А сама приходи снова, если хочешь. Мы тут про всякие интересные дела говорим.
Это он так сказал, из вежливости. Иначе получилось бы, что выставляет Сашу, как кухарку. А она неожиданно обрадовалась:
— Хотите, я карты принесу? Можно будет поиграть как-нибудь…
— Тащи, — грубовато от неловкости согласился Коля.
Когда Саша ушла, Женя спросил:
— А тебе позволяют играть в карты?
— Конечно. А что такого? Мы с тетей Таней по вечерам иногда играем в подкидного.
— А мне сестра не велит. Лена… Говорит, что карты людей губят.
— Ну, так это если на деньги играют, как в «Пиковой даме» у Пушкина. А в «дураке» что опасного…
— Я про пиковую даму не читал, — вздохнул Женя. — У нас дома сказки Пушкина есть и стихи, а повестей его нет и достать негде… Но мне Лена рассказывала…
— У нас тоже нет. В Петербурге эта книга была, да все ведь не повезешь в такую даль… У Фрола есть толстенные
Женя сказал, что про Дубровского ему тоже рассказывала Лена.
Пришла Саша с растрепанной карточной колодой. Сыграли в «дурака», но втроем было неудобно, лучше, когда парами. Саша спросила, знают ли мальчики игру в «Пьяного шкипера». Те не знали. Игра оказалась простая, но забавная. Когда прозеваешь карту — обязательно смех. А проигравшего следует щелкать оставшимися в колоде картами по носу. Хорошо, если осталось немного, а когда колода почти полная — ой-ей-ей…
Так, веселясь и потирая носы, не заметили, как возникла Лизавета Марковна:
— Ишь, да вас двое соколиков. Ну, идите на кухню, усаживайтесь…
— И Саша!
Саша за столом вела себя чересчур чинно, оттопыривала мизинец, когда держала ложку. Но в общем-то не очень стеснялась.
После обеда Женя сказал, что пора домой. И, по правде говоря, это было хорошо, потому что засветло. А то ведь одного не отпустишь, а провожать в сумерках — сами понимаете…
Проводили его вдвоем с Сашей. Не до дома, а только до горжи Седьмого бастиона, под которой шумел рынок. Оттуда Женя резво ускакал вниз по лестнице, махая на прощанье мятой заячьей шапкой.
Дома Коля поспешно сел за уроки. Тё-Таня в этих вопросах была строга. И это не зря: с гимназистов-экстернов на экзаменах спрос не шуточный.
С задачками Коля разделался быстро, а вот греческий… В прогимназии этот предмет изучали еле-еле, а тут ведь спросят. И кто это придумал мучить людей скучнейшими строфами из «Гомера»? Будто мало для этого латыни!..
Пришла Татьяна Фаддеевна и осталась весьма недовольна Колиным пересказом греческого текста.
— Неужели за целый день нельзя было приготовить как следует!
— У меня от этих переводов уже голова пухнет.
— Вот провалишься, будешь знать…
Коля сцепил на левой руке два пальца и мысленно плюнул через плечо.
— Я завтра выучу.
— И, пожалуйста, помни, что учишь не для меня, а для себя.
— Ну, помню я, помню… О, Господи…
— Все-таки Николай Иванович Пирогов был прав, — вздохнула Татьяна Фаддеевна и пошла к Лизавете Марковне договариваться насчет ужина. И жаловаться на непутевого племянника.
А Коля сел опять к столу и открыл тетрадь. Он ведь обещал себе, что будет регулярно вести «жизненный журнал». Однако много писать не хотелось. Коля решил, что достаточно нескольких слов, чтобы потом он смог вспомнить в подробностях все прошедшие дни, все интересные случаи и разговоры.
Вот как читалась его первая запись:
«Переписал стихи. Женя. „Македонец“ и л-т Новосильцев. Что с ним стало? Английское золото. „Курган“ — это „Македонец“? Пьяный шкипер. Зачем учить греч. яз.? Нахлобучка (не сильная). Пора спать».
Следующие записи отличались той же лаконичностью. Например:
«Никакого разбойника не было. Длинная дорога. Револьвер и сабля. Скучный Симферополь. Экзамены вовсе не страшные. Г-н Раздольский. Жизнь за царя».