Давно закончилась осада... (сборник)
Шрифт:
— Не мне, а Норику… — Оська погрустнел еще больше. — Он хочет ночью смотреть с балкона в море. Там около полуночи будет идти теплоход “Согласие”. А на нем — его мама…
— Что за чушь ты несешь!
— Никакая не чушь! Ее и других женщин, которых решили судить, переправляют в Цемесск. Это дядя Норика, Игорь Данилович, разузнал. Потому что в Среднекамске дело рассыпалось, а власти там хотят, чтобы этих женщин все равно засудили! Чтобы для других была наука: не протестуйте больше, не мешайте отправлять солдат, куда
— Подожди ты с генералами… Почему именно Цемесск? Где он и где Среднекамск! Бред какой-то…
— Потому что тот спецназовец, которому покарябали рожу, оказывается, из Цемесска. Был в Среднекамске на какой-то… этой… стажировке. Учился, как лучше с тетеньками сражаться. И теперь какие-то прокурорские начальники потребовали: пусть дело передадут в цемесский военный суд. А он уж всем подсудимым выдаст на полную катушку, не то что присяжные заседатели в Среднекамске…
— Откуда это стало известно?
— Я же говорю, от дяди Игоря. Он сумел это разузнать. Говорит, по каким-то “каналам”.
— Ну, а почему их морем, а не сушей везут?
— Не хотят рисковать. Поезда у Хатта-дага все время атакуют террористы, а другой линии на Цемесск нет.
— А из какого порта пойдет “Согласие”?
— Их привезут в Карск. Там федеральная военная база, у нее своя ветка. А в Карске посадят на теплоход.
— Ловко… Это тоже дядя Игорь узнал?
— Да. Норик говорит, что у него какие-то связи… Он даже узнал, что “Согласие” выходит из Карска сегодня в шестнадцать часов. Значит, мимо нас пойдет ночью…
— Ну и что Норик увидит в бинокль? — горько сказал Ховрин.
— Не знаю. Может, хоть огоньки. И будет знать, что мама там где-то…
— До чего же сволочной мир, — сказал Ховрин. Сел к столу, положил на него сжатые кулаки.
Оська обошел его, заглянул в лицо. Оно было твердым и… таким, когда Ховрин обдумывал какую-нибудь жгучую газетную тему.
— Ховрин… что-то можно сделать?
Лицо обмякло.
— Что? Разве только вместе с Нориком поглядеть в бинокль. И помахать руками…
Обмяк и Оська. Оглянулся на морскую карту — она висела на стеллаже, закрывая книги.
— Ховрин, а за сколько миль от берега пойдет “Согласие”?
— Это нетрудно узнать. Вот он, рекомендованный курс… — Половинкой штурманской линейки Ховрин ткнул в карту. Там тянулся мимо Полуострова четкий прямой пунктир. — Его придерживаются все суда, идущие с запада на Цемесск. По крайней мере, иностранные.
— А это что за красная линия?
— Граница территориальных вод Южной республики. Точнее, граница двенадцатимильной зоны.
— Ховрин… Значит “Согласие” пойдет через нашиводы?
—
— Ховрин… А разве гражданские суда имеют право возить заключенных через чужие воды? Папа рассказывал, что одного чилийского капитана за это упекли в тюрьму…
— Мало ли что бывает в Южной Америке! Капитана “Согласия” в тюрьму не упекут. У него наверняка есть специальное разрешение.
— Кто ему даст? Наши морские власти? Они с федеральными грызутся, как… ну, в “Посейдоне” же не раз писали про это!.. Да нету у него разрешения! Их тайно везут! Дядя Игорь это тоже узнал!
— Он кто, твой дядя Игорь? Агент Ноль-ноль-семь? Полковник Абель? Штирлиц?
— Он не мой, а Норика… И никакой он не агент, а инвалид, на коляске, просто у него всюду много знакомых, — тихо сказал Оська. У него стали подло намокать глаза.
Ховрин так же тихо спросил:
— Ты что предлагаешь? Арендовать нам с тобой у какого-нибудь старика ялик и высадить на “Согласие” десант?
Оська такого не предлагал. Но недавний сон придвинулся вплотную. Будто встречный ветер опять обтянул юнмаринку. И озноб от шеи до пяток… Не зря же этот сон! Он будто напоминание. Как… полоска ватер-штага перед глазами
Но ведь не скажешь это Ховрину! Опять вспомнит больницу в Рыбачьем Саду.
— А если сообщить пограничникам?
— Боюсь, что не для них такое дело…
— Но, может, есть кто-то, для когоэто дело? Ховрин…
— Боюсь, что ни для кого, кроме нас с тобой и Норика. Уж властям-то на эти проблемы точно наплевать.
— Но мы же поддерживаем Йосскую область! А эти женщины — они тоже против войны в ней…
— Политик ты, как из меня балерина.
— Значит, совсем ничего нельзя сделать?
Ховрин пожал плечами. Оська угрюмо сказал:
— Ты бы… не пожимал плечами… если бы…
— Если бы что?
Будто прыгая с обрыва, Оська выдал ему:
— Если бы там была твоя мама… — И начал стукать по ноге биноклем, который держал на ремешке. И безнадежно смотреть в окно. И ждать, когда Ховрин скажет: “Пошел вон! И больше тут не появляйся!”
Ховрин дотянулся, мизинцем уцепил Оську за резинчатый пояс на шортиках. Подтянул к себе, поставил между колен. Глянул в глаза.
— Моей мамы нет… ни там, ни вообще. Это во-первых. Во-вторых, мама всегда говорила, чтобы я не совался в безнадежные авантюры. И сейчас она сказала бы то же самое.
— Сперва сказала бы, да. А потом…
— Что?
— Потом сказала бы: “Ховрин, по крайней мере, не забудь пистолет…”
— Балда! — Он отцепил палец. Резинка хлопнула Оську по животу. Оська подскочил.
— Ховрин! Ты что-то придумал?!
— Я придумал, что сейчас ты уберешься с глаз и не появишься у меня до завтра!