Давно закончилась осада... (сборник)
Шрифт:
Мальчик хотел ухватить черный шелк. Если успеет, если схватит — все станет хорошо! Он уйдет в сказку, и нынешняя страшная жизнь будет над ним уже не властна!.. Однако невесомая чернота со звездами скользнула между пальцев, как воздух…
9
Когда в бойницах засветилось утро, мальчика разбудили. Он сразу все вспомнил. Над ним стояли незнакомые сержант и солдат.
Солдат протянул чистую белую рубашку.
—
Полотно пахло свежестью.
Поверх рубашки мальчик хотел опять надеть свою синюю куртку с измызганными галунами, но сержант сказал:
— Не надо…
"Это чтобы меня лучше видели с той стороны", — догадался мальчик. Потом подумал: "Наверно, и Витька увидит…" И от этого появилась сладкая горечь.
— А медаль можешь прицепить. На рубашку, — сказал сержант. — Медали тебя не лишали.
Мальчик оторвал медаль от куртки и бросил в амбразуру. Медный кружок с трехцветной ленточкой и вензелем его императорского величества…
Было время, когда барабанщик Даниэль Дегар верил, что готов умереть за императора.
А теперь за кого он будет умирать? За Витьку. И за тех пленников, которым помог бежать… Ну, их-то мальчик почти не знал, а вот Витька… что же, это не какой-то незнакомый, чудовищно далекий император. Витька — он живой, настоящий, добрый. За него — ст оит… Пусть он поживет на свете за себя и за Даниэля, пусть поплавает по морям, посмотрит на белый свет…
Теплая горечь нарастала в груди мальчика, намокли ресницы.
Вошел высокий длиннолицый священник (мальчик встречал его зимой в городке Тростевиле). Глядя мимо мальчика, священник сказал:
— Помолись, сын мой.
Мальчик ответил шепотом:
— Я ночью три раза прочитал "Патер ностер". Чего еще.
Священник положил ему на голову легкую ладонь, подержал немного.
— Тогда идем, сын мой… Господь милостив и дает нам надеяться до последнего мига…
Когда вышли, в мальчика весело ударило встающее солнце. Оно подымалось над развалинами, малиново-золотистое.
"Какое чистое", — подумал мальчик. Весь год солнце светило сквозь дым, но теперь дым развеялся, и мальчик впервые видел ясный восход.
Мальчика взяли за локти и заставили встать на высокий парапет. Далеко внизу было море — зеленая глубина под каменным отвесом. Погода стояла тихая, но все же у камней вода лениво ворочала космы бурых водорослей, ходила туда-сюда… А за бухтой был желтый берег со сплошной линией укреплений. Пустынный. Выжидательно притихший.
Все это мальчик видел недолго, его заставили повернуться — лицом к внутренней площадке бастиона.
Ух какие люди собрались здесь ради мальчишки! Сам маршал Тюлюппэ
Двенадцать солдат морского десанта выстроились с ружьями недалеко от парапета. "Ну, правильно. Знакомых на это дело не поставят… Вот странно, я почему-то почти не боюсь…"
Один из адъютантов развернул очень белый лист и стал громко читать. Громко и… неслышно. Между ним и мальчиком как бы выросла прозрачная стенка и слова отскакивали от нее.
Потом адъютант что-то сказал караульному офицеру. Прозрачная стенка исчезла. Офицер с черной бородкой — тот, что вчера дал мальчику хлеб и помидор — отчетливо ответил адъютанту:
— Это не входит в мои обязанности, капитан!
— Под арест! — не то пролаял, не то прокашлял командующий императорской армией.
Офицер пожал плечами. Отцепил саблю, отдал адъютанту и пошел с каменной площадки.
Командир Второго Колониального полка (мальчик его почти не знал, тот появился недавно, вместо прежнего, раненного) официально шагнул к Тюлюппэ.
— Господин маршал, мы ждали от вас иного. Неужели вам чуждо всякое сострадание?
— Вы забываетесь, полковник!
— Прикажете и мне под арест?
— Если вы откажетесь командовать солдатами.
— В данном случае — безусловно. И надеюсь, что эта история скоро станет известна императору! — Полковник тоже отдал саблю адъютанту. И ушел вслед за командиром караула.
Мальчик наблюдал за происходящим со спокойным любопытством. Будто он — это не он. Будто во сне…
— Лейтенант! — пролаял Тюлюппэ.
— Я, мой маршал! — Лейтенант Бордо звякнул шпорами.
— Я поручаю эту миссию вам… капитан! И поторопитесь! Пора кончать! Не армия, а балаган!
Бордо встал у края шеренги.
— Солдаты! На-а прицел!
"Кажется, ведь должны завязать глаза? Черта с два! Не дам!"
Но про повязку, видимо, забыли.
Ружья поднялись. Медленно, вразнобой. Потом правофланговый усач нагнулся и положил ружье.
— Виноват, мой маршал. Я солдат, мой маршал, я не умею стрелять в ребятишек. Лучше уж прикажите встать рядом с ним…
"Вот это да", — подумал мальчик. И будто проснулся. В нем стремительно вырастала надежда.
Остальные солдаты тоже сложили перед собой ружья — как дрова.
— Вы все будете расстреляны по решению военного суда! За неповиновение и бунт!.. Кру-гом! На гауптвахту шагом марш! — В голосе Тюлюппэ прорезались петушиные ноты.
Солдаты повернулись — кто через левое, кто через правое плечо. И шеренга, ломаясь, ушла с площадки (гравий хрустел под сапогами). В спинах солдат был не страх, а облегчение.