Давите их, давите
Шрифт:
– Вообще-то, - громко говорила она при этом, чтобы слышал пыхтевший за письменным столом Прохор, - это несправедливо. Здесь Прошка должен жить, а мы - семейные - внизу. Но он нахал, ему все равно, что молодая красивая женщина по сто раз в день мучается на лестнице, рискует таким телом. Слышишь, ты, Вильгельм Телль? Хоть бы покраснел. Вот такие никогда девушке место в метро не уступят. И всегда у стенки спят. За женщину прячутся.
– Помолчала, подумала.
– Но, с другой стороны, Прошке наверху жить нельзя, да, Серый? Обязательно с лестницы сорвется.
Внизу хлопнула дверь. Не выдержал писатель дружеской критики.
– Серый, ты очень злишься, что я пистолет забыла?
– Я сам виноват, Ничего, обойдемся.
– Но ты же обещал капитану застрелить его из этого пистолета.
– Подумаешь, застрелю из другого. Мало, что ли, мне врать приходилось, относительно честному?
– А жене? Приходилось врать?
– Однова, - уклонился относительно честный.
– Ребята приехали, - сказала Яна, с трудом выбираясь (или выдираясь) из моих объятий.
– Пойдем обедать. И новости послушаем,
Новостей-то как раз и не оказалось. Саныч и Андрей вернулись почти ни с чем. Только Ковалевы из Ключиков со своими знаменитыми именами - Семен Михалыч и Михал Иваныч - согласились выставить свои кандидатуры на посты борцов с местной мафией. И больше из фермеров никто не откликнулся на наше предложение им же помочь. И никто ничего не знает, никто никому не отстегивает. Какой такой рэкет? Слово-то, Андрей Сергеич, какое привезли, у нас отродясь такого не водилось.
– Боятся. Запугали их насмерть.
– Ничего, поможем им опомниться, - сказал я.
– С другого конца поможем. А для начала урок им дадим. Мужикам, чтобы осмелели, пример нужен.
– Да где ж взять?
– растерялся Саныч.
– Сами сделаем… Завтра среда. Ты, Саныч, замани сюда под хорошим предлогом парочку робких земледельцев. Покажешь им, как надо с рэкетирами обращаться.
– Смогу ли?
– Еще как, стало быть. А мы поможем.
Засадный полк под моим командованием в составе Яны, Прохора и двух молодых фермеров по имени Коля и Оля сосредоточился в сарае, что прямо напротив ворот.
Мы сидели на соломе вокруг кучи фасоли и лущили ее на расстеленные мешки. Естественно, ни Коля, ни Оля не догадывались об истинной причине их присутствия (пришли помочь, Потому что Саныч попросил - нашел хорошего оптовика на фасоль, а времени на ее обработку в обрез); не знали они и того, что под соломой хоронится Санычева «перданка» шестнадцатого калибра, а на моей все еще ноющей пояснице греется дедов «вальтер».
Фермер Оля старательно перебирала грязными пальчиками жухлые сухие стручки, а фермер Коля пялил глаза на Яну так настойчиво, что это не могло не тронуть ее отзывчивую женскую душу, нежней которой только женские руки. И Яна не была бы Яной, если бы не стала подмигивать ему и строить глазки, а когда Коля клюнул На приманку и перебрался к ней поближе, злорадно показала ему язык.
А вот мне - нет, не показала, стало быть. Хотя я тоже не сводил с нее глаз. Чтобы не таращиться в запыленное
– Тихо, - сказал я и привстал, заслышав визг плохих тормозов за забором. Подошел к окну, поманил фермеров. К другому окну приникли Яна с Прохором. Причем Прохор стоял как часовой, не моргая и не дыша, приставив к ноге приклад ружья. Изготовился, стало быть.
За воротами истошно сигналила грязная «Нива», из которой с трудом вылезал пузатый парень в кожаной куртке и в дурацкой, не по погоде, бейсболке. Второй - длинноволосый - остался за рулем.
Саныч, небрежно держа в правой руке сложенный кнут, неторопливо вытащил из створок ворот деревянный брус и распахнул одну из них. Напрасно - надо было две - вдруг не пролезет любитель пива после бейсбола.
– Заходи.
– Саныч посторонился, пропустил его и снова запер ворота - молодец, не забыл.
Парень дурашливо поднес к козырьку два пальца, Саныч лениво постукивал кнутовищем по сапогу.
Разговор между ними поначалу был спокоен и ровен. Правда, толстого парня мы слышали плохо, он бубнил свой текст только в расчете на Саныча:
– Обналичишь… Кому передать, где, как - тебе сообщат. Или перечислишь на этот счет, - он протянул Санычу клочок бумаги.
– Не задерживай, - кивок в сторону грязной «Нивы», - сам видишь, на какой дряни приходится ездить…
– Все?
– спросил Саныч громким злым голосом (это правильно) и медленно порвал бумажку на четыре части (вот это зря). Скомкал и швырнул в лицо толстяка (ну, ладно).
– Ни рубля вам от меня не будет. Так и передай хозяину. А если не уйметесь, руоповцы вами займутся. Они вам все ноги из ж… повыдергивают и узлом завяжут (не совсем понятно, но сойдет).
Парень растерялся - не ожидал такой реакции от мужика, - шагнул назад. Я достал пистолет, не оглядываясь, дал знак Прохору. Сзади послышалась какая-то возня, пыхтение, шорох соломы - не иначе ружье наш Тургенев потерял.
– Ну, смотри, - не очень уверенно пригрозил толстяк.
– Пожалеешь, да поздно будет. Детишек побереги, дурак. Не жалко детишек?
– Детишки уже далеко, вам их не достать.
– Саныч сделал шаг вперед, парень, соответственно, шаг назад.
– Все знаем. Телка у тебя тут крутая по явилась - не боишься, что поделиться не только деньгами придется?
– Еще шаг назад.
И кстати.
– Все!
– сказал Саныч и поднял кнут, отводя назад руку.
– Чаша моего терпения лопнула!
– (Красиво, правда?) - Сейчас ты у меня попляшешь. И споешь. Дурным голосом.
Первый выстрел кнута сбил с головы бедного парня бейсболку, второй вырвал из руки нож, третий обвил его щиколотки и повалил на землю - толстяк с такой силой грохнулся жирной спиной, что запрыгали и зазвенели банки на заборе.
Он очумело вскочил, попытался бежать, но Саныч снова дернул кнут, и парень опять грохнулся, теперь уже лицом.