Давай поженимся
Шрифт:
– В самом деле?
– Мне так кажется. Я же сказал.
– Значит, ты не собираешься уходить от меня?
– Нет, собираюсь, собираюсь. Утром я буду страшно зол на то, что ты такая сладко развратная и заставляешь меня предавать Салли.
– Неужели я развратнее Салли? – спросила она.
– О, значительно. Она очень выдержанная. А с тобой – окунаешься в грязь. В Матушку Грязь. С ней же, – она почувствовала, как он уходит в себя, задумывается, – я как бабочка, опустившаяся на цветок.
– Я этому просто не могу поверить.
– Стебель сгибается, единственная
– Я тебе ни чуточки не верю. По-моему, ты говоришь сейчас обратное тому, что думаешь. Ну почему ты меня оскорбляешь – ведь тебе было так со мной хорошо?
– Да потому, что это сбивает меня с толку. А вообще, Руфь, почему было хорошо? Что с тобой в последнее время творится?
– Не знаю; наверно, возникает мысль: а почему бы нет? Терять мне нечего. И потом я каждый раз думаю, что это, может быть, в последний раз, и мой эстетический долг – получить подлинное наслаждение.
– Мне грустно это слушать. Неужели ты так убеждена, что я уйду?
Она почувствовала, что он хочет сам себя в этом убедить и тем укрепить свое решение, сделать его неизбежным.
– Нет, не убеждена. Мне кажется, глупо бросать меня теперь, когда я стала куда интереснее в постели.
– Может, я жду, пока ты станешь настолько в себе уверена, что сможешь мигом подцепить другого мужчину.
– Не волнуйся, подцеплю.
– Но каким образом? Просто не могу, себе представить. За кого ты можешь выйти замуж – после меня?
– О… за какого-нибудь идиота.
– Вот именно. За идиота. Совсем тебе не подходящего.
– Тогда не бросай меня.
– Но Ричард не подходит Салли.
– Он – идеальный муж. Они созданы друг для друга. Оставь их в покое.
– Не могу.
– А мне казалось, что можешь.
– Я все думаю. Это такая страшная ответственность, когда ты – единственный мужчина, который подходит всем.
– Наверно.
– Эй! Устрой для меня еще раз рай.
– Нет.
Август. Дни убывали минута за минутой, и сумерки наступали все раньше; растущая свежесть ночей умеряла дневную жару, делала ее более мягкой, менее жалящей. Глядя из окон кухни на лужайку, где ноги детей до пыльных проплешин вытоптали траву, Руфь думала о том, что этот период ее жизни со временем, когда разрыв с Джерри уже отойдет в далекое прошлое, покажется ей одной короткой минутой. Земля для мертвеца вся ровная, и события ее жизни, даже еще не отошедшие в прошлое, уже казались Руфи погребенными в ретроспективе. Она попала в зыбучие пески. Она упорно доказывала свое – что в повседневной жизни она больше ему подходит как жена, чем та, другая, а сердце Джерри неудержимо ускользало из ее рук, тянулось к этой немыслимой женщине. Часто, звоня ему на работу, Руфь слышала сигнал “занято”. Блеющие гудки были словно стена, которая все придвигалась к ней. Как-то раз она набрала номер Салли и услышала в ответ “занято” – та же стена.
В тот вечер она сказала ему:
– Я набрала ее номер, и тоже было занято.
Он, пританцовывая, сделал шажок вбок.
– А почему бы и нет? У нее есть приятели. И не один. Может,
– Скажи мне правду. Это слишком серьезно.
И, к ее ужасу, пожав плечами, он тут же сдался.
– Изволь. Я разговариваю с ней.
– Не правда.
– Ты хочешь знать правду или нет?
– Кто кому звонит?
– Всяко бывает.
– И давно это возобновилось?
Он сделал шажок назад, словно слил обратно в бутылку выплеснувшуюся жидкость.
– Не очень давно. Она выглядела такой несчастной в позапрошлое воскресенье, что я позвонил, чтобы узнать, как там она.
– Ты нарушил наш уговор.
– Твой уговор. Да, в общем-то, и не нарушил. Я не даю ей никаких надежд. Послушай, ведь мы с ней были близки, она была мне другом, я чувствую себя в какой-то мере ответственным за нее. Если бы все было наоборот, интересно, как бы ты вела себя на моем месте.
– Значит, я делаю вывод, что ты все еще интересуешься ею. Ну, и как же она там?
Ему, казалось, приятно было рассказать ей, нагромоздить побольше зыбучих песков.
– Не ахти как. Поговаривает о том, чтобы удрать от всех нас.
– С какой стати ей бросать Ричарда?
– Он то и дело бьет ее. Злится, что она мало с ним спит. А она, говорит, не может, потому что все еще любит меня. Она чувствует себя очень виноватой из-за того, что так себя с ним ведет, и не хочет больше причинять тебе боль, вот и решила, что самое лучшее – избавить нас от себя. Не путем самоубийства, конечно. У нее нет этой жажды смерти, как у тебя.
– Хватит, не хочу больше слушать. Да неужели ты не понимаешь, что она берет тебя на испуг? Она отлично могла бы спать с Ричардом, если бы хотела, – занималась же она этим все десять лет.
– О, конечно, ты – такая тонкая и деликатная, а у нее никаких проблем быть не может.
– Ах, отправляйся к ней, отправляйся и увези ее с собой в Аризону или куда там еще ты намерен уехать – в Вайоминг. Да? Если бы ты видел свое лицо, когда ты говоришь о ней, Джерри, ты бы себя возненавидел. Ты бы так хохотал.
– Ты что-то сказала?
– Я сказала: отправляйся к ней, потому что не могу я мириться с этими телефонными звонками. Извини – не могу. Когда я слышу сигнал “занято”, мне кажется, будто перед моим носом захлопнули дверь, у меня так портится настроение, я просто описать не могу. Сегодня утром я пошла на кухню и стала вслух называть по имени детей: Джоанна Чарли Джоффри, Джоанна Чарли Джоффри – снова и снова, не для кого-нибудь – для себя. Только это и удерживает меня от самоубийства.
Он нерешительно шагнул к ней и обнял за плечи.
– Не говори так. Ты должна жить ради себя.
– У меня нет себя. Я отдала все свое “я” восемь лет назад.
– Никто тебя не просил.
– Все просили.
– В таком случае, не слишком-то, видно, сильное было это твое “я”.
Он произнес это ровным, мстительным тоном – да как он смеет злорадствовать! Глубоко оскорбленная, она поклялась:
– В следующий раз, как только застигну вас за разговором, тут же сажусь в машину, еду к Матиасам и уж не посмотрю, дома Ричард или нет. Я серьезно.