Даурия
Шрифт:
Роман поднял к глазам трофейный бинокль и увидел, как гуляла по Аргуни поднятая низовкой серебряная зыбь, вился над ближним островом коршун. Среди кипящих волн разглядел он боты и лодки, до отказа набитые людьми. Они торопливо плыли к китайскому берегу.
— Ребята! Богачи за границу удирают! — крикнул он партизанам и, дав коню поводья, скомандовал: — За мной!
Спрятав на скаку бинокль в футляр, Роман выхватил из ножен шашку. Крутя ею над головой и гикая, летел он в намет по звонкой горной дороге. Дома, заборы и плетни станицы стремительно
Широкие станичные улицы словно вымерли. Огласив их бешеной скороговоркой копыт и криками «ура», пронеслись по ним партизаны и выскочили на берег Аргуни. Но было уже поздно. Последние лодки с беженцами приставали к крутому китайскому берегу напротив бакалеек. Весь берег там был усеян китайскими купцами, солдатами и китаянками, сбежавшимися поглядеть на невиданных большевиков, гнавшихся за беженцами.
Боясь, что партизаны начнут стрелять, беженцы, выскакивая из лодок, задыхаясь, бежали и лезли на обрывистый яр, чтобы смешаться с китайцами. Но нашлись и такие, которые крыли партизан в бессильной ярости диким матом, грозили им кулаками.
— Сволочь красная!.. Гольтепа проклятая… — стоя у самой воды, яростно горланил какой-то бородач в расстегнутом полушубке и белой папахе.
Один из партизан, молодой и чубатый, с красным бантом во всю грудь, не вынес этого. Он вскинул винтовку и выстрелил. Бородач взмахнул руками и хлобыстнулся навзничь; китайцы и беженцы кинулись врассыпную. Берег перед бакалейками мгновенно опустел.
— Кто выстрелил?! — заорал Роман, обернувшись на выстрел.
— Я его, товарищ командир, резанул. Душа не стерпела! — весело ответил партизан.
— Давай сюда винтовку! — подскакав к нему, приказал Роман.
— Не дам! Подумаешь, какая беда, — беляка угробил.
— Давай и не разговаривай! — схватился Роман за маузер. — Ты знаешь, что ты наделал? Ты бузу международного масштаба устроил. Нам с тобой за это Журавлев обоим головы снимет. — И Роман вырвал у партизана винтовку, снял с него шашку.
В это время на китайском берегу появился офицер и два солдата с белым флагом. Они спустились к самой Аргуни, и офицер, сложив рупором ладони, закричал на русском языке, не выговаривая букву «р»:
— Какое право ваша имеет открывать огонь по китайской местности?
Не разобрав как следует его слов, Роман ответил:
— Плохо слышу. Если хочешь разговаривать, садись в лодку и плыви в нашу сторону!
— А ваша наша не убьет? — спрашивал, надрываясь, офицер.
Роман приказал самому зычноголосому партизану ответить, что партизаны знают и уважают международные законы и он гарантирует офицеру полную безопасность. Получив такое заверение, офицер рискнул переплыть на русскую сторону.
Выйдя на берег, он направился к Роману, возле которого стоял спешенный и обезоруженный виновник происшествия под конвоем двух партизан. Взяв два пальца под козырек
— Я помощник командира китайского кордона. Наша страна с русскими красными не воюет. Мы соблюдаем полный нейтралитет. Мы требуем по нашей территории не стрелять. В противном случае наши тоже будут стрелять.
— А зачем вы белобандитов к себе принимаете? — спросил его один из партизан. — Раз нейтралитет, так нечего беляков к себе пускать.
Роман зверем глянул на партизана, приказал ему замолчать, а офицер с притворно-сладкой улыбкой ответил ему:
— Китайский народ шибко гостеприимный. Придет к нам красный, придет белый — всех принимаем. Такой наш закон.
Тщательно подбирая слова, которыми, как знал он из прочитанных книжек, надлежало изъясняться в подобных случаях, Роман обратился к офицеру:
— Господин китайский офицер! Красное командование в моем лице сожалеет об этом прискорбном случае. Оно приносит в вашем лице большим китайским начальникам свое извинение, — и он поклонился при этом так, как некогда кланялись в его присутствии приезжавшие к Лазо китайские парламентеры в шелковых халатах и черных шапочках. — Виновный в происшедшем арестован и будет отдан под суд красного ревтрибунала.
Офицер, удовлетворенный его извинениям, принялся угощать партизан сигаретками и дружески похлопывать менее суровых из них по плечам. Затем церемонно откланялся и отбыл на свою сторону.
— Видел, дура, как мне пришлось из-за тебя китайцу кланяться, — сказал тогда арестованному Роман, довольный исходом дела, но не желавший спустить виновному. — Гляди, учись и кайся. Это же тонкое дело — международная политика. Дипломатия. Раззява!
Вернувшись в станицу, Роман поехал на ту улицу, где жила Ленка Гордова. При виде гордовского дома он показал на него своему спутнику ординарцу и распорядился:
— Поезжай быстро в этот дом. Скажи хозяевам, что к ним на квартиру станет командир сотни.
Выждав, когда ординарец спешился и вошел в дом, Роман направился туда. Ехал он, привстав на стременах, лихо заломив на ухо папаху и поглядывая по сторонам орел орлом.
Пока он спешивался и вязал коня к столбу в широкой гордовской ограде, ординарец вышел из дома и сказал ему:
— Тут, паря, кроме глухой старухи, ни одной души больше нет.
— Как нет?
— Нет, да и все. А от глухой ничего толком не добьешься.
Разочарованный Роман вдруг почувствовал себя страшно усталым. Входя в дом, он увидел в кухне Ленкину бабушку, старушку лет восьмидесяти, глухую, подслеповатую.
— Здравствуйте, бабушка! — крикнул он ей прямо в ухо.
— Здравствуй, сынок, здравствуй.
— Где у тебя семья?
— За границу, батюшка, убежали. Испугались каких-то большаков да и уехали. Со всем хозяйством уехали, здесь только меня да голые стены оставили.
— А внучка-то твоя, Елена, тоже уехала?
— Тоже, милый, тоже, — шамкала старуха.