Даурия
Шрифт:
— Поглядим, как пятки тебе наши парни смажут.
— Как бы им не смазали… Ты куда торопишься?.. Постой, поразговаривай.
— Коровы у нас недоены. Дома ругаться будут.
Роман нагнулся, схватил ее за полную смуглую руку, придушенно шепнул:
— Постой…
— Разве сказать что хочешь? — пристально взглянула Дашутка в опаленное румянцем лицо Романа.
Он рассмеялся:
— Дай подумать. Может, и скажу…
— Ну, так думай, а мне некогда, — вырвалась от него Дашутка и легко перескочила через скрипучий невысокий плетень. Алый платок ее промелькнул в козулинском
— Пошто наметом летел? Волки за тобой гнались? Доберусь я как-нибудь до тебя… Ешь давай да иди коням сечку делать.
Теплая июньская ночь легла на поселок. На молодой месяц, стоявший прямо над улицей, изредка наплывали легкие опаловые облачка. Немолчно баюкала прибрежные кусты Драгоценка, лениво перекликались собаки да вскрикивали спросонья по темным насестам куры.
Накинув на плечи шерстяную, домашней работы куртку, Роман вышел на улицу. Напротив, в окне у Мирсановых, тускло светился огонек ночника. «Позову Данилку», — решил он и трижды свистнул условленным свистом, вызывая дружка. Данилка не отозвался. Тогда он подошел к окну, тихо постучал в крестовину рамы.
— Кого тебе, полуношник, надо? — распахнув окно, спросила Данилкина мать Маланья, Романова крестная.
— Данилка дома?
— Дома, да только спит давно. Ужинать даже не стал, так умыкался за день. А куда тебе его?
— Да надо.
— Не добудиться его, иди ужотко один.
И Маланья под самым его носом захлопнула окно. Роман постоял, переминаясь с ноги на ногу, решая — идти или нет. «Была не была — пойду. Волков бояться — в лес не ходить». И он размашистым шагом направился вверх по улице. На лавочке у ограды Платона Волокитина сидели верховские парни. Не узнав Романа, они окликнули его:
— Кто это?
По голосу Роман узнал Федотку Муратова. От этого голоса сразу заползали по спине мурашки. «Вот влип», — подумал он, но прошел, не прибавив шага. Федотка пустил ему вдогонку:
— Женатик какой-то. Отвечать, сука, не хочет. Лень подыматься, а то бы мы…
На плетневой завалинке Марьи Поселенки, смутно белея, сидели верховские девки. Парней возле них не было. Девки пели. Агапка Лопатина сильным грудным голосом заводила:
Укатись, мое колечко,
Под крылечко…
И десяток высоких девических голосов подхватывал:
Укатись, мое витое,
Под крытое…
Роман подошел, негромко поздоровался.
— Да это, никак, Ромаха? — удивилась Агапка. — Каким ветром тебя занесло? — а сама толкнула в бок Дашутку.
— На песню поманило.
— И не побоялся, что попадет?
— Я не из трусливых.
— Пока Федотки поблизости не видать, — сказала Дашутка и громко захохотала. Агапка напустилась на нее:
— Подвинься-ка лучше, чем измываться. Садись, Ромаха, с нами рядком и потолкуем ладком.
Роман втиснулся меж ними. Незаметно нащупав Дашуткину руку, крепко пожал ее. Дашутка на пожатие не ответила, но и руки не вырвала. Прижимаясь к Роману,
— Петь с нами будешь?
— Буду. Давай заводи, — а сам, взволнованный и счастливый, то пожимал, то ласково гладил покорную Дашуткину руку, и пока Агапка спрашивала у девок, какую песню заводить, он шепнул, прикоснувшись к жаркому маленькому уху Дашутки:
— Пойдем куда-нибудь?
— Подожди, — почти беззвучно шепнула Дашутка.
Дружно пели, звеня серебряными бубенчиками, проголосную песню девичьи дрожливые голоса. И далеко-далеко летела она в синюю ночь, к расплывчатым очертаниям хмурых сопок, к желтоватому мутному месяцу. Пела Дашутка, пел Роман, вплетая свои голоса в согласный и сильный поток других голосов. Вдруг Дашутка вздрогнула и замолчала. Потом тревожно шепнула Роману:
— Уходи скорей. Парни идут.
— А ты? Пойдем вместе.
— Иди, иди… Подождешь меня у нашей ограды. Я скоро.
Роман незаметно поднялся и юркнул в тень от заплота. Вдоль заплотов, от дома к дому, дошел до ограды Козулиных, притаился у калитки. Мимо него провалили верховские, горланя на весь поселок.
Дашутка пришла запыхавшаяся, взволнованная.
— Насилу вырвалась от Алешки. Привязался, постылый, и не пускает.
У Романа радостно встрепенулось сердце: постылый, а кто же милый? Ему захотелось сказать ей нежное слово, но вместо этого он совсем некстати бухнул:
— Где сядем-то?
— А тебе кто сказал, что я сидеть с тобой буду?
Он увидел, как в бледном месячном свете полыхнули ее глаза — темные-темные, и надменно выгнулись над переносьем тонкие брови.
— Да ты хоть недолго, — нерешительно попросил он.
Дашутка взялась за кольцо калитки.
— В другой раз… Утром мне подыматься чуть свет.
У него сокрушенно сорвалось:
— А я думал…
— Скажи, если не секрет, о чем думал? — придвинулась к нему Дашутка. По губам ее бегала улыбка, руки теребили полушалок.
— Давай сядем, тогда скажу.
— Не обманешь?
— Нет, — судорожно выдавил он и тихо, но решительно привлек ее к себе. — Пойдем.
Они уселись на лавочке возле калитки. Старый развесистый тополь протяжно и тихо лопотал над ними.
— Ну, говори…
Запрокинув голову, она глядела ему в лицо, напряженно ждала, до боли прикусив губу. Совсем по-другому он ощущал в этот миг ее близость. Бурно вздохнувши, Роман решился:
— Люба ты мне, вот что, — выпалил он, собравшись с силами, и припал губами к ее пахнущей ландышевым цветом щеке. Дашутка не оттолкнула его.
Круглые опаловые тучки набегали на месяц, клубилась настоянная на травах теплая мгла, дремотно покачивался и баюкал их тихой песенкой старый тополь. Они не слышали, как, предвещая грядущий день, дохнул из туманных низин прохладой ветерок-раностав, как неуверенно крикнул неподалеку первый петух и смолк, прислушиваясь. Где-то на Подгорной улице бойко ответил ему другой, сразу же заглушённый пронзительным голосом третьего, и скоро заревой переклик петухов закипел по всему поселку. Короткая ночь пошла на убыль. Смутно обозначились крыши домов, деревья, заплоты. Дашутка опомнилась первой, протяжно ойкнув, сказала: