Даурия
Шрифт:
— Вино попутало, все оно, окаянное, — согласился Мурзин. Но Лукашка все еще храбрился, не видя ничего особенного в своем поступке. Он принялся кричать на Тимофея:
— И ты перекрасился? Тебе Федотка дороже нас сделался. Ну погоди!..
— Ты меня не пугай, — оборвал его Тимофей. — Тут тебе не шутки. Раз ты становишься поперек нашей власти, пакостишь ей, тут жалости быть не может.
— Ничего я не пакостил.
— Не пакостил?.. Да вы столько опять наделали, что не скоро расхлебаешь. Федотка нам не враг. Просто парню жалко со своими крестами вдруг расстаться. Только все равно, не сейчас, так потом расстанется.
Лукашка сдал. Он более спокойно проговорил:
— Так-то оно так, а зачем же у нас оружие отобрали? Не имеют они на это правое. Мы жаловаться поедем. Чем мы теперь при случае буржуев бить будем? Ведь нас теперь голыми руками передавить могут.
— Не об этом теперь забота, — сказал Мурзин. — Страшно делается, как подумаю, что нас, дураков, своя власть судить будет.
— Это верно. Нас судить, а сволочь всякая над нами смеяться будет. Ух, гады!.. — снова закипятился Лукашка.
— А вы раньше времени голов не вешайте, — утешил их на прощание Тимофей.
XV
На качелях с веселой песней качались девки. Ветер с Драгоценки трепал их цветные юбки, платки на плечах и ленточки в косах. Вешнее солнце освещало счастливые, возбужденные лица девок, сияло на запястьях и серьгах. Скрипела, гнулась толстая матка, глухо гудели козлы, а девки бесстрашно раскачивались все пуще и пуще. На концах широкой доски, у веревок, стояли самые отчаянные. При взлете они оказывались на мгновение выше матки и широко раскрытыми глазами видели через нее не только ближние сопки, но и площадь, и дома, и улицы, усеянные праздничными группами людей. При щемящих сердце падениях девки испуганно вскрикивали, жмурили глаза, но все не унимались. Внизу стояли парни и подзадоривали:
— А ну, Ольга, поддай!
— Не сдавайся, Манька! Укачай их, чтобы голова скружала…
На одном конце доски стояла смуглая, с гибким и стройным телом девушка в ярко-алой шелковой блузке и полосатом платке. Захлебываясь от ветра, жмуря большие сияющие глаза, не переставая беспричинно смеяться, взлетала она над маткой, распрямлялась, сгибая в коленях тесно сжатые ноги, сильным резким движением разгоняла качели быстрей и быстрей. На лице ее было выражение такой неуемной радости и подмывающего веселья, что подошедший к качелям Тимофей Косых невольно залюбовался на нее. Не отрываясь, глядел он на девичьи руки, словно вылитые из бронзы, на смоляные локоны, выбившиеся из-под платка. Скоро девушка заметила, что Тимофей пристально разглядывает ее. Она повернулась и смело встретила лучистыми горячими глазами его взгляд. В следующий раз, пролетая мимо него, она что-то крикнула и зарделась, но слова ее потонули в визге и хохоте девок.
«Вот это деваха! — с восхищением, не переставая наблюдать за ней, подумал Тимофей. — Обязательно заговорю с ней».
Вдоволь накачавшись, девки уселись отдыхать на устроенных возле качелей лавках, шепчась и пересмеиваясь. Но посидеть им пришлось недолго. Назарка Размахнин широко развел свою зеленомехую гармонь и грянул залихватскую «барыню», подмывающую ринуться в круг и плясать, плясать до упаду. Парни не вытерпели и понеслись приглашать девок. Не отстал от них и Тимофей. Подбежал он, опередив других, к приглянувшейся девушке и, молодцевато стукнув каблуками,
Во время пляски, улучив минутку, Тимофей наклонился к девушке и тихо спросил:
— Вы здешняя будете?
Она кивнула.
— Чьих будете?
— Мунгалова.
— А как зовут?
— Все так же.
— Да как же все-таки?
— Феней.
— А где вас не видно было?
— Я весь пост на заимке со скотом прожила.
— И не надоело?
— Надоело, да еще как… Радехонька, что домой вырвалась.
— До службы я вас как будто не встречал.
— Ой, врешь!.. — рассмеялась озорно Феня. — Встречал. Как-то один раз на свадьбе… — Она не досказала. Пляска кончилась, и девки бросились к лавкам. Феня последовала за ними, крикнув на прощание:
— Потом скажу!..
После ужина Тимофей заторопился на вечерку, надеясь повстречать там Феню. Когда он пришел, вечерка была в разгаре. В избе плавали табачный дым и желтая пыль избитой множеством ног в труху соломы, которой был устлан пол.
Тимофей остановился у порога, поискал Феню глазами, но не увидел. Только когда в избе стало на минутку тихо, он услыхал ее голос. Она сидела в кути, где хозяйка избы старуха Шулятьиха курила длинные, толстые цигарки из крепчайшего самосада и рассказывала какую-то бывальщину. Тимофей протиснулся в куть, поздоровался с Шулятьихой за руку.
— Можно с вами посидеть?
— Посиди, посиди, если охота пришла, — показывая коричнево-желтые зубы, рассмеялась понимающе Шулятьиха и подвинулась, освободив ему место между собой и Феней.
— Вы, Феня, почему не пляшете?
— Развеселить ее надо, — отозвалась Шулятьиха. — Она чего-то шибко скучная. Подсела ко мне, да и пригорюнилась.
— Ничего не пригорюнилась. Просто с тобой посидеть захотела.
— Ой, девка, по глазам вижу, что врешь.
— Верно, верно, — поддакнул Тимофей.
Феня вспыхнула, поднялась и побежала к девкам, звонко хохотавшим в переднем углу. Шулятьиха, поглядев ей вслед, сказала Тимофею:
— Смущается тебя. Вишь, как зарделась, сердешная. Хорошая девка. Ты жениться-то не собираешься?
— А что?
— Да вот тебе и невеста. Славная девка, работящая, да и пригожая, из самых пригожих.
Когда расходились по домам, Тимофей догнал у ворот Феню, тихо спросил:
— Можно проводить?
Она не ответила, но по тому, как поглядела на него, он понял, что можно, и смело взял ее под руку. Широкая улица была дымно озарена лунным светом. Немолчно шумела вдали Драгоценка, выли в сопках волки.
У мунгаловского дома Тимофей и Феня присели на бревна. Но Феня все время оглядывалась по сторонам, порывалась уйти. Невольно переходя на «ты», Тимофей спросил:
— Отчего ты такая беспокойная?
— Боюсь. Увидят тут с тобой, так потом засмеют.
— Ты ведь мне что-то рассказать хотела.
— А домой меня отпустишь, так расскажу.
— Нет, не отпущу. Возьму и уведу прямо к себе, — пошутил Тимофей.
Она засмеялась и спросила:
— Ты помнишь свадьбу у Чепаловых?
— Как же, помню. В тот год я ведь на службу пошел. Стало быть, целых пять лет прошло.