Датское лето
Шрифт:
— Ничего страшного, — ответил за Торстена Кадфаэль. — Насколько я успел заметить, в этих ирландских датчанах больше ирландского, нежели датского. Отир кажется мне христианином, как большинство жителей Англии и Уэльса, причем более добрым христианином, чем некоторые.
— Он хочет, чтобы ты занялся одним делом, от которого выгадаем мы все, — сказал Торстен, добродушно улыбаясь. — Пойди и сам послушай.
Марк отнес собранный хворост к очагу, который они себе выложили из камней в песчаной ложбинке, и последовал за Торстеном в палатку Отира. Увидев Кадваладра, державшегося в цепях подчеркнуто прямо и
— Вы послали за мной, — просто сказал Марк. — Я здесь.
Отир снисходительно и с ласковой усмешкой посмотрел на этого тщедушного юношу, представлявшего здесь церковь, которую в равной степени чтили и валлийцы, и ирландцы, и дублинские датчане. Когда-нибудь, несколько лет спустя, не исключено, что он будет обращаться к этому мальчику «святой отец!», как теперь мог бы называть его «братом».
— Видишь ли, — начал Отир, — лорд Кадваладр, поручителем которого ты являлся, чтобы он мог уехать и приехать беспрепятственно, вернулся к нам. Теперь ты можешь нас покинуть. Но если бы ты взялся выполнить его поручение к брату, Овейну Гуинеддскому, то оказал бы услугу и ему, и всем нам.
— Вы должны сказать мне, в чем она заключается, — ответил Марк. — Однако я не чувствовал себя здесь пленником, и мне не на что жаловаться.
— Лорд Кадваладр сам тебе все скажет, — предложил Отир, и его довольная усмешка стала еще шире. — Он заявил, что готов уплатить нам две тысячи марок, обещанные за приезд вместе с ним в Аберменай. Он хочет сообщить своему брату, как это сделать.
Марк с сомнением взглянул на окаменевшее лицо Кадваладра, в его глаза, горевшие мрачным огнем.
— Это верно?
— Да. — Голос Кадваладра был сильным и звонким, хотя в нем и звучала злость. Поскольку другого выхода не было, Кадваладр смирился с неизбежным, стараясь не уронить окончательно свое достоинство — Требуют, чтобы я заплатил за свою свободу. Ну что же, я решил платить.
— Это действительно ваше собственное решение? — недоверчиво спросил Марк.
— Да. Мне ничего не угрожает. Но меня не освободят, пока я не заплачу выкуп и корабли не будут готовы выйти в море с грузом. Я не могу сам присмотреть, чтобы собрали и пригнали мой скот, и не могу взять деньги из казны. Я хочу, чтобы мой брат сделал это за меня, причем как можно скорее. Я пошлю ему через тебя депешу, а в доказательство приложу печать.
— Если вы действительно этого хотите, я выполню ваше поручение.
— Я действительно этого хочу. Если ты скажешь, что слышал это из моих собственных уст, он тебе поверит. — Ему удалось подавить горечь и ярость: решение было принято. Отомстить он сможет позже, а сейчас ему нужна свобода. Он вынул свою печать и протянул ее не Отиру, наблюдавшему за происходящим с усмешкой, а Марку. — Передай это моему брату, скажи, что получил из моих рук, и попроси поторопиться.
— Я обязательно выполню это, — заверил Марк.
— И попроси его послать в Ллабадарн к Родри Фичану, который был моим управляющим и снова им станет, если только я получу
— Непременно, — пообещал Марк и начал с того, что заторопился сам. Он попрощался с ними, как посол, а не как заложник. Коротко поклонившись, он удалился из палатки, и, как ни странно, показалось, что палатка опустела с уходом этого маленького человека.
Марк отправился в путь пешком: предстояло пройти около мили. Не пройдет и получаса, как он уже будет у Овейна Гуинеддского и передаст сообщение, от которого все завертится, и Кадваладр получит если не свои земли, то свободу, а от Гуинедда будет отведена угроза войны и неприятельская армия.
Он задержался только, чтобы поведать Кадфаэлю о том, с каким поручением его посылают.
Брат Кадфаэль задумчиво побрел к тому месту, где Хелед помешивала угли в каменном очаге, начиная готовить ужин. Хотя мысли его были заняты сообщением брата Марка, он все же подумал о том, как хорошо действует на Хелед кочевая жизнь в военном лагере. Она загорела, и ее золотисто-бронзовая кожа прекрасно гармонировала с темными глазами, волосами и алым ртом. Никогда в жизни она не была так свободна, как сейчас, в плену. Красота ее победно сверкала, и не имело значения, что рукав был порван, а подол обтрепался.
— Есть добрые новости для всех нас, — сообщил Кадфаэль, с удовольствием наблюдая за ее грациозными движениями. — Туркайлль не только вернулся целым и невредимым из ночной вылазки, но еще и привез с собой Кадваладра.
— Я знаю, — сказала Хелед, на минуту перестав возиться. Она улыбнулась, глядя на огонь. — Я видела, как они возвращались, еще до рассвета.
— И ты не сказала ни слова?
Нет, пока она никому ничего не сказала бы. Это значило раскрыть больше, чем она была готова. Как она могла признаться, что поднялась до зари, чтобы убедиться в благополучном возвращении маленького корабля?
— Я почти не видела тебя сегодня. Их затея никому не повредила, вот это главное. Ну, так что же? Какие там у тебя добрые новости?
— Кадваладр взялся за ум и согласился заплатить датчанам обещанное. Марка только что послали с поручением к Овейну от имени Кадваладра, приложив для верности его печать. Овейна просят собрать и уплатить выкуп. Отир возьмет его и уедет, оставив Гуинедд в покое.
Теперь Хелед действительно слушала внимательно, приподняв брови и замерев.
— Он сдался? Уже? Он заплатит?
— Я знаю это от Марка, а Марк теперь в пути. Ничего не может быть вернее.
— И они уедут! — еле слышно прошептала девушка. Обхватив руками колени, она сидела, глядя прямо перед собой, не хмурясь и не улыбаясь, и только холодно и решительно оценивала изменившуюся ситуацию. — Как ты думаешь, Кадфаэль, сколько времени уйдет, чтобы пригнать сюда скот из Середиджиона?
— Не меньше трех дней, — отозвался тот и заметил, что она мысленно повторила это, как бы взвешивая услышанное.
— Значит, самое большее три дня, — проговорила Хелед, — поскольку Овейн поторопится избавиться от них.