Дата Туташхиа
Шрифт:
– Говори, как зовут того человека!
– Какого человека, Васо-джан?
– К которому ты Маро посылал, и он должен сюда прийти.
– Вай! Что значит – должен? Он что, не придет?
– Не придет.
Карпыч побледнел, закрыл рот рукой и замолчал.
– Ну, живо!
– Погубить хочешь меня, Васо-джан, да?.. Он правда не придет, или ты шутки шутишь? – О чем там было спрашивать, он пошел выкручиваться и языком замолотил – уши вянут.
Такой другой продувной бестии, как этот Захар Карпыч, в Тифлисе было не найти. Он и выкрутиться хотел, и что Дзобин человек может ускользнуть,
– Скажешь или нет?
– Вах! Да не знаю я, а и знал бы – не сказал. Сэкрэт!
– А ну, стаскивай с себя… – И занес над Карпычем палку.
Он нахохлился, как январский воробей, сжался весь и такой сделался несчастный, что, по правде говоря, мне его жалко стало.
– Чего стаскивать?
– Все.
Карпыч тут же стал разоблачаться, но все бормотал:
– Полицию позову…
Я заметил, что при слове «полиция» он сам и вздрогнул.
– Подумаешь, полиция… Жди, что пол-Тифлиса из-за тебя на каторгу отправят, а другую половину на виселицу вздернут! Раздевайся живее!
Кричать больше ни к чему было. Жилет и рубашка уже висели у него на плече, а он держался за штаны, заглядывая мне в глаза: снимать или нет? Я поднял бровь – и Карпыч остался в чем мать родила.
– Что будешь делать, Васо-джан?
Я провел ладонью по столу и все, что там было, смахнул на пол.
– Ложись! Лицом вниз ложись!
– Вах, Васо-джан, зачем тебе розги? Здесь что – бурса или казарма? – Говоря это, он уже располагался на столе и руки сложил так, как под банщиком на Майдане.
Всыпал я ему так, что он ужом извивался.
– Инквизиция! Произвол! – вопил Карпыч, и слезы лились рекой.
Пять раз я поднимал палку, а потом сел на единственный стул и сказал:
– Кто он и зачем ты его звал?
– Почему ты мне не веришь? Не знаю я ни имени его, ни фамилии. Он ко мне от Буковского пришел из Кутаиси, достань, приказал, ему пустой паспорт, поставь печать, а я здесь впишу фамилию, какая нужна будет. Честью клянусь! Мое дело – книжка и печать. Ничего другого не знаю.
Случается в этих делах и такое – это мне было известно, но я понял, ускользнул от нас Дзобин обидчик, разозлился, вскочил и опять занес палку. Карпыч заранее свернулся, и тут – на тебе – приоткрывает дверь этот самый Дзобин малый.
Я опустил палку и весь похолодел. Еще бы не похолодеть! Этого я никак уж не ждал. А потом, если то, что ходило тогда о Туташхиа, было правдой хоть вполовину, здесь не то что похолодеешь, а в ледяной столб превратишься. Но и это ладно! Но как я, тертый-перетертый, дверь оставил открытой – это меня уж совсем допекло. Стою я как дурак, ушами хлопаю и думаю, зачем это его принесло? А больше всего я сам себе удивлялся – ну, чего я хочу, в конце-то концов? Если этот Дзобин обидчик уходил из наших рук, меня бросало в ярость – как я мог его прохлопать? А когда он у нас на глазах вертелся и я видел – не уйти ему от нас, так я молиться начинал: пропади да исчезни, сгинь с моих глаз! Я ведь страха не знаю. Столбняк на меня может найти – это другое
Подходит он к нам и то на меня взглянет, то на Карпыча, который полеживает себе, мордой в стол уперся.
– Пришел! – Карпыч на радостях как вскочит, думал, потолок прошибет головой. Ноги – в брюки и вмиг стал хоть на бал вези его. Даже гамаши натянул. Я в цирке раз одного видел: за пять минут сто одежек менял. Так у Карпыча ему учиться и учиться.
– Пришел, родной! – У Карпыча в углу стоял сундук, он и бросился его отодвигать.
– Кто ты и зачем тебе знать, кто я? – спросил Дзобин человек.
Всю эту «инквизицию» и «произвол» он от начала до конца слышал! Я оторопел было, но быстро пришел в себя и сам ему наперерез:
– Ты Дата Туташхиа?
Карпыч, как это услышал, бросил двигать свой сундук, влез на него и глаз не сводит со своего гостя.
– На каторге был?
Я кивнул.
– За что дали?
– Фальшивые деньги… – Этот человек взял меня в оборот и вертел меня, как ему хотелось. Я хотел ему сказать, что не его это дело, был я на каторге или нет, и пусть сам ответит, Туташхиа он или не Туташхиа, а вместо этого, сам видишь, какая петрушка получилась. Но все же поинтересовался, с чего это он про каторгу подумал.
– Кандалы таскал. По походке видно, – ответил он.
Значит, он не только шел за мной и смотрел, куда я сверну и куда приду, он еще понял, что я на каторге был. Теперь ему ничего не составляло расспросить меня, какие я дела обделывал и где, и, бог ведает, наверно, заставил бы меня все ему выложить. А после заставил бы еще проводить себя на поезд, внести хурджин в вагон, дал бы гривенник и отпустил…
– Я – Туташхиа. Дата Туташхиа. Тебе – зачем?
– Ты Дзобу Дзигуа помнишь?
– Помню. В духане он с тобой сидел?
– Он самый.
Туташхиа помолчал и взглянул на меня:
– Ну, дальше?
– А дальше то, что он вот-вот заявится. И знаешь, зачем? Тебя прикончить. Он человек такой, жалость ему незнакома. От своего он не отступит. Не знаю, кто из вас кого обойдет, но крови не миновать. Быть посему.
– В моем доме убийство?!! В мокрое дело хотите меня втянуть? – Карпыч забегал вокруг нас как оглашенный. – Полицию позову. Городовой!!!
– Успокойся!
– Брось фармазонить, сядь, мать твою…
Захар Карпыч опустился на сундук и притих.
– Дзоба Дзигуа хочет убить меня?.. Почему?
– Это уж вам с ним лучше знать.
– Ну и как же мне быть?
– Кончай свои дела и уходи, пока он не пришел.
– Я подумаю, – проговорил Туташхиа тихо.
Он достал из кармана три сотенные и протянул Карпычу:
– Вот то… зачем звал.
Карпыч не был бы Карпычем, если б из любого дела пользы себе не находил. Что, ты думаешь, он сказал Туташхиа?
– Тот человек велел тебе передать, что только книжка стоит четыреста, да печать – сто. Меньше пятисот не выходит! Честью своей клянусь, раз дело вот так поворачивается, мне и комиссионных не надо. Ничего не надо! Ни копейки…