Дарима Тон
Шрифт:
– До свидания, Федор!
– услышал он ее звонкий и уже удаляющийся голос.
Все исчезло.
Зубцов посмотрел на лес, на белые облака, неподвижными и плотными клубами висящие в голубом небе, на солнце, на зеленый вагончик. Все это выглядело нестерпимо резким, словно очерченным тонкими ослепительно яркими линиями.
Он подошел к скважине. Манометры показывали свои законные 45 атмосфер.
Зубцов поднялся в вагончик,
Почему все же она так и не стала что-либо передавать с ним ученым? Потому ли только, что ее появление в нашем времени не было предусмотрено? Или другое посчитала, будто это лишено смысла. Но тогда опять - почему?
Он сидел, облокотившись о столик, вслушивался в треск разрядов и думал: "Дарил покой!.. А если бы вместо меня был бригадир? Или тот же Тимофей Кращенко в своем комбинезоне с иголочки? Сумел бы сделать кто-нибудь из них для этой гостьи из будущего больше, чем я? И что еще сделать, если она появится снова?.. Или никогда не появится. Атомным взрывом полыхнула где-то в далеком прошлом. Я все равно буду ждать ее. Хоть неделю. Хоть годы. И еще одно. Как же быть теперь с этим новым знанием о себе: величайший изобретатель... Такой, как творцы космических городов!.."
Он поднял глаза на новогодний плакат. Экрана на месте его уже не было. Или был? Да-да! Искрилась прозрачная пленка. Значит, Дарима Тон возвратилась?
По экрану перемещались, уходя под обрез его верхнего края, слова.
"Но что это?
– с испугом подумал Зубцов.
– Рассказ, написанный по способу две тысячи девятьсот девяносто восьмого года, одним из действующих лиц которого буду я? И каким же предстану я в этом рассказе? Ведущим конструктором? Героическим парнем? А если трепачом? Пьянью?.."
Он стал торопливо читать.
"Трибуны стадиона были полны. Они цвели алыми стягами. От упругих звуков оркестра вздрагивал воздух. И все тысячи восторженных взоров скрещивались в одной-единственной точке там, где на зеленом просторе спортивного поля стояла девушка в белых брюках и белом жакете, отороченном горящим, как золото, кантом.
Он знал, кто это. Знал, в какой путь она отбывает. И он видел ее одновременно как бы с двух расстояний: очень издали, в глубине чаши стадиона, но вместе с тем так, будто стоял совсем рядом с нею, и потому различал малейшие движения губ, бровей, улавливал направление взгляда, грустного и счастливого и обращенного только
И он сказал:
– Я теперь знаю свои силы, Дарима. Я приду. Прорвусь в ту эпоху, в которой окажешься ты.
– В каждом таится гений... Я верю, - без слов, как-то иначе, прямо от сердца к сердцу, отозвалась она..."
Зубцов открыл глаза. Он сидел в вагончике у стола. Солнце светило в окошко. Счастливо смеялся мальчишка-лыжник на новогоднем плакате. Радиоприемник больше не сыпал разрядами. Из него вырывались слова песни:
...У нас хорошая память.
Живые забыть не смеют
Погибших за ваше дело:
У нас нет иных святых...
Значит, не было ни того, что она возвратилась, ни того, что на стенке вагончика светились слова: "...знаю свои силы... приду...". Приснилось, Но сам-то прилет Даримы Тон было! И то, что "биологически" он великий изобретатель, ему ею сообщено! И значит, одно свидетельство того, что гостья из будущего действительно в нашем времени побывала, есть! Его зада ча - успеть доказать всем людям, что он как изобретатель, ученый еще в их XX веке стоял в одном ряду с теми, имена которых Дарима Тон называла. Опережал свое время на 1000 лет. Но какая же это задача!..
Зубцов вышел из вагончика. Следовало что-то немедленно сделать со всей своей жизнью.
"Завтра она прилетит, - подумал он уже не только с надеждой, но и поднявшейся в нем особой решимостью.
– Какие слова я скажу ей? Что всегда слышать ее, смотреть ее глазами на мир - счастье? Что я не могу жить без нее?.. Но разве этих одних слов будет достаточно?.."
Все следующие сутки Зубцов работал. Он убрал с территории скважины строительный мусор, обрезки труб, доски. Песочком посыпал дорожку. Вымыл изнутри и снаружи вагончик. Побрился так тщательно, что едва не содрал со щек кожу. Выстирал гимнастерку. Располосовал носовой платок и подшил новый подворотничок. Вышвырнул из вагончика и утопил в болоте картонную коробку с пустой винной посудой. (Она испокон веку стояла в углу, за печкой, и Дарима Тон, хотелось думать ему, ее не заметила.) Он собрал на окрестных опушках букетик ромашек. Он горел, как в лихорадке, не мог ни есть, ни спать и за одни эти сутки похудел не меньше чем на три килограмма.
Но безмятежно сияло солнце. Безмятежно зеленела тайга.
Городу Кировску в Хибинах посвящается