Дар шаха
Шрифт:
– Да подожди ты, не тараторь, все расскажу при встрече. Когда ты свободен?
– Сейчас захожу в операционную, но где-то к трем могу освободиться. Куда явиться?
Кто бы сомневался, что старый шпион не упустит возможность придать встрече атмосферу таинственности. Виктор не разочаровал:
– Вилла Гетти, во внешнем перистиле, в четыре.
Мой отец и Виктор фон Плейст дружили с детства. В первые годы после гибели отца Виктор часто появлялся у нас, и каждый его визит был событием. Он не водил меня в зоопарк или в кино, нет, но встреча с ним всегда оказывалась приключением. Однажды мы вместе летали на вертолете, в другой раз ночевали в чащобе заповедника Йосемити. Чтобы меня не будили и не пугали бродящие вокруг спальных мешков медведи, дядя Витя на ночь затыкал мне уши силиконовыми затычками.
Потом я повзрослел и наши отношения стали сложнее. Теперь я уже не был готов слушаться его беспрекословно, и мы начали конфликтовать. В колледже у меня появились другие увлечения, и походы в обществе дяди Вити уже не манили так, как раньше. Мы виделись все реже, а в 2010-м зубра Госдепартамента перевели служить за границу. Последние пару лет я вовсе ничего о нем не слышал. Впрочем, в дни рождения от него по-прежнему приходили открытки.
Теперь я понимал, что Виктор пытался заменить мне отца и делал это так, как мог. Он был требователен, и мне было тяжело с ним, но именно благодаря этой беспощадной школе я научился верить в себя и преодолевать то, что казалось непреодолимым. Он, конечно, надеялся, что я тоже стану разведчиком, пойду по отцовским стопам. Этого не случилось, зато приобретенные упорство и выдержка помогли мне стать хирургом.
В девять лет я услышал от матери, что папу застрелили плохие люди, с которыми тот боролся, потому что защищал хороших людей. Дядя Витя постепенно дополнял эту картинку. От него я узнал, что в ночь гибели отец пошел на встречу с иранцами.
– С кем именно, никто не знал, потому что разведчик, Сашка, часто держит свои контакты в глубоком секрете. На следующий день тело твоего отца нашли на улице с пулей в затылке. Мой друг Артем, Сашка, был настоящий герой. Один из самых верных, сильных и отважных людей на земле.
Дядя Витя тогда же пообещал, что непременно отомстит за друга, хоть мы с матерью об этом и не узнаем: сотрудникам Центрального разведывательного управления нельзя рассказывать о своих операциях.
В детстве это объяснение меня полностью устраивало. С этим я рос. Героизм отца – это то, что осталось у нас с матерью вместо самого человека. Потом, повзрослев, я догадался, что к этой деятельности отца могли толкнуть не столько радение о благе человечества, сколько общие для всех Ворониных азарт и любовь к приключениям. В семье сохранились предания об участии одного из моих далеких предков в американской революции, о его пребывании в Париже в разгар революционного террора, где он якобы был знаком с Дантоном и Робеспьером. В 1812 году прапрадед вернулся в Париж победителем и оказался в окружении Наполеона. Его шальные гены достались мне, ничего удивительного, что я изнывал от отсутствия Дантонов и Наполеонов. Это они, воронинские гены, а вовсе не любовь к далекому ближнему, заставляли меня бесплатно лечить людей в Колумбии и Венесуэле. Но, конечно, в сравнении с невероятными судьбами предков моя собственная благополучная и бессобытийная жизнь выглядела пресным прозябанием.
Мой дед, Михаил Александрович, родился в Тегеране в 1927 году и рос в местной русской общине. Учился маленький Миша кое-как, а когда его отец, военврач, вступивший добровольцем в британскую армию в самом начале Второй мировой, погиб за чужую ему египетскую Эль-Агейлу, пятнадцатилетний Мишка и вовсе бросил школу и принялся зарабатывать деньги. Он был землемером, ударником в ансамбле, вышибалой в баре и стюардом в иранской авиакомпании, прозванной за свою надежность
В Вене Михаил вступил в ряды теневой антисоветской организации русских эмигрантов с несколько зловещим, словно Ильфом и Петровым сочиненным названием «Народно-трудовой союз». В довоенные годы НТС действительно мечтал о создании в России корпоративного государства в духе Италии Муссолини или салазаровской Португалии. Во время войны эта организация весьма близоруко поставила на генерала Власова. Но к моменту прибытия в Европу моего деда антидемократическая философия уже вышла из моды, и организация находилась в полном подчинении ЦРУ и британской разведке.
Дед Михаил поначалу сотрудничал в антисоветских журналах НТС «Посев» и «Грани», мечтая, разумеется, о настоящей героике. Но в 1950-х КГБ развернул такую активную охоту на верхушку НТС, что вскоре даже записные антисоветчики могли побаловать себя разве что запуском в советское небо воздушных шариков с подстрекательными агитками. Поэтому когда в 1956 году в Венгрии наконец вспыхнуло антикоммунистическое восстание, Миша помчался туда сломя голову.
На демонстрации перед зданием парламента свежеиспеченный революционер увидел черноволосую и черноокую красавицу. В этой точке версии деда и бабки расходились – каждый уверял, что это он выхватил другого из-под гусениц советского танка. Но дальнейшее было неоспоримо: несмотря на то что дед остался неугомонным гулякой и человеком увлекающимся, всю дальнейшую жизнь он прожил с Норой.
По редким визитам в Мюнхен я хорошо помнил невысокую, полную, седую, немногословную и непрерывно курящую бабушку Нору. Мать говорила, что строгой и замкнутой она стала после смерти моего отца. А Михаилу Александровичу повезло: он легко и быстро скончался от сердечного приступа в 62 года, за год до гибели единственного сына в Кабуле. Но дед вообще был везучий, в отличие от бабушки Норы.
Нора Бекир родилась в Ялте в 1925 году. В 1937-м посадили ее отца, Рустема Бекира. В 1941-м ушли на фронт все четверо братьев. Несколько лет назад я побывал в Крыму и отыскал на стене севастопольского музея имя погибшего защитника города Али Бекира. Буквы на стене в память о подвиге – вот все, что осталось от большой татарской семьи.
Саму шестнадцатилетнюю Нору немцы угнали на работы в Германию. Об этих годах бабушка не говорила. Только однажды упомянула, что уже после войны безумно боялась, что ее выдадут обратно советским. К тому времени двадцатилетняя Нора свободно говорила по-немецки, и ей удалось перебраться в Швейцарию. Там она поступила на курсы медсестер. Впрочем, мирная жизнь оказалась не по ней, и в 1956 году Нора тоже попала в Венгрию – силами того же НТС.
После подавления восстания Михаил и Нора перекочевали в Вену, а через год на свет появился сын Артем. Семья требовала постоянного дохода. К тому времени ЦРУ изрядно подустало от византийских склок эмигрантского мира и перестало спонсировать белогвардейских дилетантов. Вместо этого ЦРУ и Госдепартамент взяли антисоветскую пропаганду в собственные руки: в самых разных местах планеты появились «голоса» радиостанций. Михаил Александрович сменил романтику неоплачиваемых демонстраций у советских посольств на солидную и доходную службу, субсидируемую американскими налогоплательщиками, – поступил работать на русскоязычное радио, вещавшее на СССР с территории Тайваня.
Благодаря няне-китаянке первым иностранным языком моего отца оказался китайский. Впрочем, маленькому Теме предстояло выучить еще множество наречий. В семье говорили по-русски, а Михаил вдобавок перебрасывался с сыном шутками на фарси. После Тайпея карьера Михаила Александровича пошла в гору. Через два года он устроился редактором на радио «Свобода», в 1972-м уже руководил всем отделом новостей, а в 1980-е ЦРУ, под чьей эгидой существовало радио, доверило моему деду, ставшему к тому времени американским гражданином и сотрудником этой организации, всю Русскую службу радио «Свобода».