Дар речи

Буйда Юрий Васильевич

– Что будем делать? – спросил Конрад.

– По обстоятельствам, – сказала Шаша. – Думаю, не надо нам кучкой стоять. Зачем сразу пугать человека?..

Она осталась у окна, Конрад с сигаретой прислонился к стене, а я – у второго дверного проема, ведущего в соседнюю комнату.

Меня ударила дрожь, ноги стали тяжелыми.

Через минуту в комнату вошли двое – Скуратов и мужчина лет сорока, с залысинами, в расстегнутой куртке, под которой торчала рукоять пистолета.

– Эти, что ли? – лениво спросил мужчина, переводя взгляд с Конрада на меня.

– Ты кого привел, Боб? – Конрад двинулся к Скуратову. – Мы тут свои, а этот…

Мужчина

выхватил пистолет – и тут раздался грохот: Шаша свалила незнакомца выстрелом в шею. Он упал, засучил ногами, а Бобинька вдруг прыгнул к второй двери – на меня, и я машинально подался в сторону, чтобы пропустить его, но в последний миг Скуратов споткнулся, упал, и на спину ему прыгнул Конрад. Левой рукой он прижал Бобиньку к полу, а правой пытался выдернуть что-то из-под куртки. Бобинька с рычанием оттолкнул его, бросился на меня, мы упали, Конрад наконец выдернул из-под куртки короткую резиновую палку с утолщением на конце и ударил Бобиньку по плечу, второй удар пришелся по моему лицу – я увернулся, но уху досталось, третьим ударом Конрад размозжил противнику затылок. Бобинька дернулся и замер.

– Куда его? – хрипло спросил Конрад, оборачиваясь к Шаше.

– Оставим здесь, – сказала она. – Пошли.

– Там ванна, – сказал Конрад, – этажом ниже.

– Зачем ванна? – не понял я.

– Давай-ка! – приказал Конрад, подхватывая Бобиньку под мышки.

Я взялся за ноги, и мы понесли тяжелое провисшее тело вниз.

Ванна лежала на боку – Шаша поставила ее на ножки, и мы бросили тело в ванну.

Конрад ушел, через минуту вернулся с канистрой.

– Не надо, – сказала Шаша.

– Отойди, – сказал Конрад. – Идите к машине. Идите же, говорю!

Мы спустились во двор, я закурил.

– Он его сжечь хочет? – спросил я.

Шаша не ответила, но ей было не по себе.

Вскоре Конрад вернулся к нам, на ходу стягивая перчатки.

– Поехали, – сказал он, швыряя перчатки в лужу. – Вам куда?

Мы не ответили.

Ту ночь мы с Шашей провели вместе, обнявшись, но не шевелясь.

– Хочешь меня ударить? – вдруг спросила она. – Наша соседка мужа просила: ударь, тело просит, – и он ее бил, хотя человек был непьющий, смирный…

– Попробуй поспать, Шаша.

– Бабушка верила в Бога, – продолжала она, – но не причащалась и не исповедалась, в церковь если ходила, то всю службу стояла у дверей, как в Средние века палачи – их место было у входа. Дни рождения праздновала одна на кладбище, на котором у нас никого нет. Называла себя недостойной, нечистой. Молилась странно: «Богородица чип-чип-чип, Иисусе дрип-дрип-дрип…», а потом выпьет водочки – и ну плясать среди могил и кричать: «Ах убей меня, убей!»…

– А мне она как-то сказала, что ваша настоящая фамилия не Немиловы, а что-то на шэ… Шато? Шмаро? Как-то так…

– Бедная бабушка страдала недержанием ума. Завещала похоронить ее лицом вниз, но мы не посмели. Это ведь как собакам тело бросить. Кто там был растоптан всадниками и растерзан псами?

– Иезавель, жена Ахава. Спи, Шаша…

Под утро, когда я забылся сном, она исчезла.

Левая нога генералиссимуса Сталина

2020

Как это ни удивительно, пробуждение мое было легким.

Вчерашний долгий день, Арсен Жуковский, мертвое лицо Дидима, много крепкого алкоголя, красная от ужаса и злости Грушенька, обожженное лицо Бобиньки, – всё это мучило меня ночью, но утром под душем исчезло, как

и не бывало.

Я даже вышел во двор, чтобы выпить кофе и покурить на заснеженной скамейке, размышляя о Джульетте-Юлии Минаковой-Минелли, спящей по соседству тяжелым, но некрепким старческим сном в объятиях юного мерзавца.

Почему ее подозревали в попытке убийства Марго? Жуковский говорил, что та сдала в КГБ родителей Юлии и то ли мужа, то ли брата, если у нее был брат; а может, любовника, их у нее точно было много. Юлия тогда была девчонкой, молоденькой и прелестной, очень гибкой и самонадеянной.

Шаша рассказывала, что даже в старости Джульетта учила ее владеть телом, правильно носить грудь и задницу. А кроме того, она занималась с Шашей французским.

«Она меня замучила согласованием возвратных глаголов, – рассказывала Шаша и продолжала старушечьим голосом, передразнивая учительницу: – Чтобы понять, ставить в конце букву s или нет, которая, разумеется, не произносится, необходимо проделать несколько мыслительных операций. Определить, что за действие обозначает глагол и на кого оно направлено. Что важнее для глагола: субъект, его число и пол – или объект и способ его взаимодействия с глаголом? Если речь о непосредственном касании, тогда без предлога, а если в перчатках – с предлогом. Ну и очень важно место объекта. И только проведя в уме эти операции, можно решать, ставить или нет в конце букву s, которая всё равно, черт возьми, не произносится, а существует только на письме».

Судя по тому, что рассказывал Жуковский, стукаческая активность Марго пришлась на пятидесятые годы, угаснув ко второй половине шестидесятых. Почему же Юлия не попыталась отомстить еще тогда, почему ждала столько лет, прикидываясь чуть ли не закадычной подругой? Ну, не в пятидесятых, когда она была совсем юной, так в шестидесятых, семидесятых. Что случилось, что заставило ее вдруг вспомнить всё и решиться на поступок? Или она ни при чем?

Я поднял голову и увидел на крыльце Шашу. На плечи она накинула чужую большую шубу. Спускаясь по ступенькам, держалась за поручни обеими руками.

– Замерзнешь, – сказал я, – пойдем домой.

– Посидим минуточку – воздух хороший…

Затушив сигарету в ржавой пепельнице, я смахнул снег со скамейки.

– Грушенька уже рассказала?

– Конечно, – сказала Шаша, приваливаясь боком ко мне. – Надо было тебе раньше открыться, но духу не хватало…

Я ждал.

– Девять лет назад я узнала, что Скуратов содержится в психоневрологическом интернате в Подмосковье…

– Значит, ты знала с самого начала, что он выжил?

– Не с самого начала. Это Арто. После того как он отвез нас в Москву, Конрад вернулся в тот дом – и не нашел тела. Нашел следы, много следов. Стало понятно, что Бобинька приехал с группой поддержки, которая пряталась рядом с домом, в осиннике. Они его и спасли. В канистре у Конрада был не бензин, как мы думали, а кислота. Он облил Бобиньку кислотой – лицо, руки. Конрад говорил, что тот только вздрогнул, потом затих… Он выжил, но ему требовалось лечение. Сначала этим занималась жена, потом она устала и сдала его в интернат, в хороший интернат, а когда еще сильнее устала и ушла к другому мужчине, деньги кончились, и Бобиньку перевели в другой интернат. Как он там выживал, ума не приложу… Врачи пользовались больными как бесплатной рабсилой, а медсёстры и санитарки выбирали мужика покрепче и насиловали. Там было что-то инфернальное… Их потом посадили, главврач получил десять лет тюрьмы, но это потом. Я его забрала и поселила здесь…