Дар или проклятье
Шрифт:
Тяжелая дубовая дверь в отцовский кабинет приоткрыта. Заглянув, я вижу устало сгорбившегося за столом Отца; кажется, что сейчас ему всего желанней дневной сон. Однако перед ним громоздятся тома в кожаных переплетах, и я не сомневаюсь: когда мы закончим наши дела, Отец сразу вернется к книгам. А на полках ждет своей очереди еще дюжина-другая томов. Конечно, Отец бизнесмен, но в первую очередь он — ученый. Я стучу и дожидаюсь позволения войти.
— Джон сказал, что вы хотели поговорить со мной.
— Заходи, Кейт. Мы с миссис Корбетт решили, что
— О новом начинании? — повторяю я, подходя поближе к столу. Пока Мама была жива, миссис Корбетт было мало дела до нашей семьи, зато в последнее время она прямо-таки преисполнена добрососедских чувств и всевозможных предложений. Ее последней идеей было отправить меня в школу при монастыре. Чтобы Отец не заставил меня туда ехать, мне пришлось воздействовать на него, изменив его память. Теперь ему помнилось, будто он решил, что отсылать меня из дому так скоро после Маминой смерти было бы недальновидно.
Вторжение в разум Отца — самый грешный поступок за всю мою жизнь, но оно было необходимо. Как бы я сдержала обещание приглядывать за сестрами, будучи в Нью-Лондоне?
— Я думаю, — вернее, миссис Корбетт думает. — Отец запинается было, но потом решительно продолжает: — Вам, девочки, нужна гувернантка. Да. Это как раз то, что нужно.
О нет.
Я выставляю в его сторону подбородок:
— Зачем?
Худое лицо Отца бесстрастно:
— Вы должны получать образование. На той неделе я вернусь в Нью-Лондон и проведу там большую часть осени. Вам нельзя столько времени бездельничать.
Мое сердце сжимается. В последнее время мы проводили с Отцом лишь те часы, что посвящены латыни и французскому. Значит, отныне мы лишимся и этого. Я уже много лет назад научилась не полагаться на Отца, но вот Тэсс… она ужасно расстроится.
Я смахиваю пыль с лампы, которая стоит на углу отцовского стола, и говорю:
— Мы с Маурой могли бы заниматься с Тэсс, пока тебя нет. Я не против.
Отец тактично воздерживается от замечания о том, что латынь Тэсс куда как приличнее моей.
— Если бы дело было только в этом… — он опять мнется. — Как бы тебе сказать… — взглядом он молит миссис Корбетт о помощи, и та, конечно, немедленно встревает в разговор:
— Для образования молодой леди недостаточно только иностранных языков. Гувернантка поможет вам, девочкам, достигнуть совершенства, — изрекает она, смерив меня взглядом с головы до пят.
Мои руки сжимаются в кулаки. Я знаю, как сейчас выгляжу: строгая, лишенная каких бы то ни было украшений матроска с высоким воротом, разношенные башмаки, которые я надеваю для работы в саду, волосы заплетены в косу. Ничего особенного, конечно, но это лучше, чем быть неряшливой. Неряхи всегда привлекают к себе внимание.
— У нас еще фортепьяно раз в неделю, — напоминаю я
Миссис Корбетт ухмыляется, и ее глазки тонут в складках жира:
— Я уверена, дорогая, у твоего отца на уме отнюдь не только уроки фортепьяно.
Я должна бы, как примерная девочка, опустить очи долу, но я этого не делаю. От сладенького, высокомерно-фамильярного «дорогая» у меня сводит зубы. Развернув плечи и упрямо выставив вперед подбородок, я смотрю прямо в ее карие глазки-пуговки:
— А что еще?
— Могу я быть с тобой откровенна, маленькая мисс Кейт?
— О да, пожалуйста, — отвечаю я сладким, как патока, голоском.
— И ты, и мисс Маура сейчас в том самом возрасте, когда следует задуматься о будущем. Скоро вы начнете выезжать, а там перед вами встанет выбор: выйти замуж и растить детей или, если на то будет Божья воля, присоединиться к Сестричеству.
Я тереблю золотые кисти на абажуре отцовской настольной лампы, а на моих щеках все сильнее разгорается румянец:
— Я прекрасно осведомлена об этом.
Как будто я могу забыть! Как будто я не провожу полжизни, сопротивляясь растущей в душе панике, изо всех сил стараясь не позволить страху сожрать меня со всеми потрохами.
— Однако ты, возможно, не знаешь, что у вас, барышни, сложилась определенная репутация. Репутация эксцентричных особ. Вас считают синими чулками! Особенно мисс Мауру. Кому как не вам знать, что она вечно сидит, уткнувшись носом в книгу! Ведь так? И все снует в книжную лавку и обратно, туда-сюда, туда-сюда! Вы обе не ездите с визитами и не принимаете гостей. Оно и понятно, кто вас научит, без матери-то… — и миссис Корбетт с печалью покосилась на Отца. — Все это весьма и весьма прискорбно. Поэтому я сочла, что мой добрососедский долг — донести до вашего Отца все, о чем люди говорят.
Уж конечно, она это сделала; другой такой назойливой ищейки, вечно сующей нос не в свои дела, свет еще не видывал.
Эксцентричные особы— вот как она сказала. Неужели о нас судачат эти жирные городские коровы? А что, если слухи уже дошли до Братства? Отца, известного богослова-латиниста, Братья уважают. Пока Мама была жива, а Отец еще не унаследовал от дядюшки его корабельный бизнес, он учил мальчишек в нью-лондонской школе. Однако этого недостаточно для того, чтоб его дочери были вне подозрений. Сейчас нет никого, кто был бы вне подозрений, — время такое. Мне кажется, нам безопаснее жить отшельницами. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь.
Мое лицо вытягивается, но Отец принимает мое молчание за согласие.
— Миссис Корбетт известная молодая леди, которая прекрасно нам подойдет. Она свободно говорит по-французски, владеет живописью, музицирует…
Его голос все еще звучит, но я уже перестала слушать. И так ясно, что будущая гувернантка достигла совершенства в тех милых, бесполезных навыках, которые светское общество так ценит в молоденьких барышнях.
И она будет с нами жить. Прямо тут, в этом самом доме.