Дар древних
Шрифт:
Чуть в стороне от уютно выглядящих домов и совсем близко ко мне, практически скрытый от деревеньки близко к нему посаженными высоченными неохватными дубами, из-за чего я его сразу и не заметила, стоял большой деревянный дом. Он был добротный, из массивных бревен, темный, почти черный. Окна в красивейших, тонкой резьбы наличниках. Со стороны он выглядел как музей деревянного зодчества. Дом стоял ко мне торцом, поэтому я могла рассмотреть часть крыльца. Все столбцы и балясины были резными, навес над крыльцом был по краю обрамлен деревянным кружевом. Покатая крыша тоже по всему периметру была украшена деревянной резьбой, а на ее вершине был резной конек. Недалеко от дома бродило несколько кур и черный величавый петух. На веревке, недалеко от крылечка, сох фартук и пара полотенец. Через несколько минут я уже была рядом и медленно обходила дом, разглядывая его со всех сторон и остановилась у крыльца. Я решила, что нужно спросить к кому из местных жителей можно обратиться за помощью, хоть немного отдохнуть и попросить воды. Пока я бороздила просторы деревенского поля, то вся взмокла и умирала от жажды, а бутылочку с водой, естественно, я оставила в машине. Поднявшись, я несмело постучала. На мой стук никто не ответил и не вышел, но мне показалось, что в окне дернулась занавеска, будто за мной наблюдали. Время приближалось
Попав в темные сени, полностью завешанные пучками трав и какими-то мешочками, я зажмурила глаза, чтоб привыкнуть к полумраку, после яркого солнца. Запах тут стоял такой, что у меня резко закружилась голова и я еле удержалась на ногах, так как они начали подкашиваться от слабости. Кое как дойдя до второй двери я повисла на ручке, и с огромным трудом смогла ее открыть. В комнату я прямо ввалилась, так как пригибаясь под низкой притолокой не заметила порожек и споткнулась. Перед ногами у меня прошмыгнула и куда-то скрылась черная кошка. Краем глаза заметив, что в комнате кто-то есть, я подняла голову.
– Здравствуйте, хозяева! Извините, что без приглашения.
В этот момент я увидела стоящую около стола женщину. Длинные, вьющиеся, темно-русые волосы были распущены. Худощавая, но крепкая фигура. Ростом, наверное, с меня, метр шестьдесят пять-шестьдесят семь. Красивый, коричневый, расшитый крупными черными цветами и замысловатыми завитками сарафан. Она стояла ко мне спиной, и я не могла рассмотреть ее как следует.
– Извините… – снова обратилась я к хозяйке. Женщина повернулась. Я увидела сложенные на груди руки и опешила. Это была старуха, хоть по фигуре и наряду невозможно было бы догадаться. Руки были покрыты сплошной паутинкой мелких морщинок, к запястьям морщины становились все глубже, а кисти покрывали огромные складки обвисшей кожи. Я даже представить себе не могла, что бывают такие старые руки. Ногти были не длинные, но изогнутые, будто бы тоже все испещрены морщинами и желтого оттенка. Спереди локоны переходили в серебристые, с прожилками русых, но постепенно, цвет будто впитывался в соседствующее с ним серебро и медленно в него вплавлялся. Темно-русые пряди на несколько секунд становились темно серыми, потом цвета пыли, а затем становились серебряными нитями, переливающимися на свету. Лицо старухи сплошь было покрыто морщинками, рытвинами и бугорками. Губы были настолько тонкие и белые, что, если бы они не шевелились непрерывно, будто бы шепча молитву, я бы и не увидела где у нее рот. Глаза у старухи были закрыты. Глазные яблоки ввалились, вокруг век кожа была коричневого оттенка и истончена, словно пергамент. На моих глазах фигура ее тоже меняла свои очертания, она постепенно усыхала, от чего обвисшей кожи с каждой секундой становилось все больше. Я, не смея пошевелиться, со страхом наблюдала за происходящими метаморфозами несколько минут, а потом она распахнула глаза. Что произошло дальше, я помню, как сквозь туман. Отчетливо помню только сами глаза. Они были яркие и огромные, будто бы зрачок заполнил всю радужку, такие глубокие, что казалось там, внутри, в глубине ущелья, теплится чья-то жизнь, и нужно нырнуть туда, к этой жизни, спасти ее, или присосаться и выпить. Миллионы мыслей водили хоровод в моей голове, только одна была отчетливой. Глаза со временем выцветают, становятся мутными, будто поддернутыми туманом воспоминаний, но совершенно точно, у такой дряхлой старухи они не могут быть настолько ясными и яркими. Я же не могла отвести от них взгляд. Напрягала каждую мышцу, старалась зажмуриться, повернуть голову, сделать хоть что-нибудь, но все мои усилия были бесполезны. Меня обволакивал этот взгляд, он обжигал и замораживал. Я теряла силы, ноги мои, и без того трясущиеся от усталости, подкосились, и я рухнула на пол. Одновременно с этим, старуха оказалась рядом со мной. Не подошла, а именно оказалась. Только что стояла у стола и через мгновение нависала надо мной. Глаза ее, вблизи выглядели еще более страшными. Мне казалось, что в глубине зрачка что-то шевелится, будто копошатся толстые, черные, с лоснящейся спинкой, черви. Меня замутило. Старуха же обеими руками вцепилась мне в плечи, да так, что у меня отнялись руки. Она приподняла меня. Несмотря на внешнюю дряхлость, старуха оказалась очень сильной, было видно, что держать меня на вытянутых руках не составляет для нее никакого труда. Отпустив одно мое плечо, она что-то вытащила из кармана своего фартука и сунула мне это в поясную сумку. Снова схватила меня двумя руками и подтянула к себе практически вплотную. Я уже думала, что она сейчас высосет из меня всю кровь. Но она резко выдохнула прямо мне в лицо, еле слышным скрипучим голосом, – Наконец-то! – от чего мое тело содрогнулось, будто от удара током. Последнее что я запомнила, перед тем как потерять сознание, это сильный запах гниения, стоялой воды, запревшей травы и тлеющей ветоши. И взгляд. Полный страдания, боли и облегчения одновременно.
Очнулась я ровно на том месте, с которого рассматривала старинный дом и сразу же почувствовала запах гари. Кое как поднявшись я увидела яркое пламя, охватившее весь дом. Черный дым столбом поднимался ввысь и, хотя я находилась достаточно далеко, чувствовала жар, исходящий от дома, а внутри у меня все леденело от ужаса. От страха и растерянности я впала в какой-то ступор, и стояла, глазея на горящий, разрушающийся дом, не в силах пошевелиться и отвести взгляд.
Через несколько минут послышались крики со стороны домов. Только когда крики стали приближаться ко мне, я смогла повернуть голову и увидеть людей, бегущих в мою сторону. Размахивая руками, они пытались докричаться до меня и что-то сказать. Подбежавших было много. Они хватали меня, тянули в разные стороны. Глаза у них были размером с блюдца. Они что-то говорили, кричали, но я никак не могла уловить смысл их слов. Медленно сознание возвращалось ко мне. Я начала разбирать речь. Но так как галдели они все вместе, сделать это оказалось не так уж и просто. Когда все немного успокоились у меня получилось задать им несколько вопросов и пришлось отвечать на их. Из сбивчивого рассказа я поняла, что дом этот стоял на этом месте много веков. Легенд, связанных с ним и его хозяйкой огромное количество. Старушку эту вроде звали Анной, как и меня. Ее мельком видели все жители деревушки, но в дом к ней никто и никогда не заходил. А те, кто пытались не смогли. Хотя старожилы говаривали, что их родители раньше часто обращались к Анне за помощью. Менялись хозяева домов в деревеньке, менялась власть и хозяева жизни,
Меня вели к дому Павлухи, который, по словам местных жителей, вмиг мою ласточку выдернет из ямы. Павлухой оказался тридцати – тридцатипятилетний, почесывающий пивное брюхо детина, с недельной щетиной, в майке алкоголичке, растянутых на коленях трениках, носках и резиновых китайских сланцах. Несло от него закисшим потом и свежим луком. На голове реденькие сальные волосы, почти такие же сальные, как и его взгляд. Тетя Шура, которая вызвалась меня сопроводить и договориться, пересказала ему все произошедшее, приукрашивая события так, что не только у Павлухи челюсть отвисла, но и у меня. Павлуха, проникнувшись, стал выглядеть чуть менее придурковатым, но, правда, не менее неряшливым. Он махнул рукой на стоящий во дворе небольшой трактор и сказал мне залезать в кабину. Пока я карабкалась на этот «Эверест», Павлуха уже сбегал в дом и обратно и теперь терпеливо ждал, когда же я устроюсь в крошечной кабине. А умудриться сделать это, был тот еще фокус. Кабина была рассчитана на одного человека – водителя. Рядом с водительским сиденьем лежала небольшая сидушка, я ее подергала, вроде закреплена нормально, и села. Сказать, что неудобно, ничего не сказать. Перед ногами и сбоку куча длинных, торчащих из пола кабины рычагов, да уж, приятная поездка мне предстоит, хорошо, что не долгая. Павлуха резво запрыгнул на водительское место, и мы поехали. Оказалось, что я вполне себе могла дойти до деревушки и по нормальной дороге, если бы не поперла напролом, как лось сквозь чащу, а прошла бы вперед метров триста. Там была вполне себе цивилизованная асфальтированная дорога. И пришла бы я как раз в саму деревню, а не к тому дому, от воспоминаний о котором пробирает до костей. Машину мы нашли тут же, Павлуха, воспользовавшись моим же тросом легонько ее вытянул. Пятисотрублевую купюру брать застенчиво отказался, повторяя, что «делов-то тут на пять минут, больше разговоров», хотя его пристальный взгляд, прикованный к купюре, говорил об обратном, и, чуть ли не кланяясь, запрыгнул в кабину и отбыл восвояси.
Остальной путь был спокоен. По дороге ехало достаточно много машин, где они все до этого были, вообще не понятно. И только пару раз мне показалось, что в зеркале заднего вида я видела мелькающую черную тень. Списав эти видения на свои расшатанные нервы и пережитый стресс, я, постояв немного в пробке, достаточно быстро добралась до дома. И когда я уже закрыла за собой входную дверь, видимо шоковое состояние, которое поначалу не давало мне впасть в истерику, меня догнало. Накрыло с головой. Да так, что я не знала, что мне делать и куда деться. Меня трясло, было очень страшно, я включила во всех комнатах свет, закрыла во всей квартире окна и двери, заперлась в кухне и припала к единственному успокоительному, которое было у меня дома, к алкоголю.
Интерлюдия
Федор медленно подъезжал к своему дому, когда заметил стоящего на крылечке и нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу четырехлетнего сына. Тимошка озябшими ручонками стискивал на груди материн платок, накинутый на голову поверх шапки. Когда наконец-то отец открыл ворота и въехал во двор, он кинулся к нему, оставляя на свежевыпавшем снегу отпечатки маленьких валенок. Гулко залаял сидевший в конуре пес, кошка, сидевшая недалеко от Тимошки и размеренно вылизывающая вытянутую заднюю лапку, шарахнулась в сторону и брезгливо отряхнув налипший снег юркнула в клеть.
– Папка! – дрогнувшим и слегка осипшим голосом позвал он и несмело потянул отца в сторону дома за рукав тулупа.
– Сейчас, сейчас! – улыбнулся, глядя на сына Федор. Ярко голубые глаза и маленький носик пуговкой, это от Вареньки. Густые, слегка вьющиеся волосы цвета спелой пшеницы, как у самого Федора. Ростом выше своих сверстников, а щечки и губы еще сохранили детскую припухлость. Упрямства хватит на троих, но добрый и ласкучий, как теленок, мимо не пройдет, голову под руку сунет, чтоб погладили. Федор, засунул руку за пазуху и вытащил ароматный кулек пряников.
– На вот, гостинец тебе привез!
Но Тимошка, слегка боднув его в ногу головой, как молодой козлик, продолжал упрямо тянуть отца за рукав и на любимое лакомство даже не взглянул. Федор замер.
– С мамкой что-то? – испуганно спросил он. Тимошка кивнул. Федор сгреб сына в охапку и широкими шагами пересек двор.
Чуть больше пяти лет назад привез Федор свою Варю хозяйничать. Она жила в соседней деревеньке, куда Федор часто наведывался к своему старшему брату Ивану. Долго приглядывался он к юркой, розовощекой и русоволосой девчонке. Она была четвертой в семье, а после нее еще трое ребятишек. Варенька успевала и с малышами потетешкаться, и белье на речке выстирать, и воды натаскать, кружилась как волчок. А как увидит, что Федор за ней наблюдает, так вспыхивала как маков цвет, да из рук все роняла. Когда ее мать умерла в родах, Федор обезумел от горя. Знал он, что добросердечная Варя не бросит малышей без присмотра, пока младшему не исполнится хотя-бы лет пять. Но, через восемь месяцев, ее отец привел в дом новую хозяйку, вдовицу с четырьмя детьми. Та, хоть и была бабой сварливой, но хозяйство держала в руках крепко. Все у нее были чистые, ухоженные, сытые. Дела спорились. И Федор с чистым сердцем послал ко двору сватов. С той поры Федор Варю свою только что на руках по двору не носил, налюбоваться на нее не мог. И уж как мужики подшучивали над ним, ему было все нипочем.
Ворвавшись в дом, на ходу опуская Тимошку на пол и стаскивая с себя тулуп он кинулся к печи. Отдернув занавеску, он облегченно вздохнул и присел на краешек скамьи.
Варя лежала на боку, поджав ноги и закусив нижнюю губу. Глаза напряженно зажмурены. Простыня под ней сбилась, край ее она так крепко сжала, что побелели костяшки пальцев. Федор осторожно погладил ее густые, темно-русые волосы. Через несколько секунд напряжение в ее лице спало, руки разжались, дыхание стало ровным. Она повернулась к мужу. От ее улыбки у Федора перехватило дыхание. Каждый раз, когда она пристально на него смотрит или улыбается, его сердце проваливается куда-то в живот и гулко там ухает. Пять лет прошло со свадьбы, а он до сих пор как влюбленный вьюнош.