Данте

Голенищев-Кутузов Илья Николаевич

Для пишущих канцоны остаются «расчесанные и волосатые светские слова, весьма благородные, и члены блистательной народной речи». Данте объясняет, что «расчесанными» следует считать прежде всего слова трехсложные (но также и двусложные), в которых не встречается соединение плохо звучащих согласных, как, например, amore (любовь), donna (госпожа), virtute (добродетель). «Волосатыми» словами Данте называет те, которые необходимы для связи, а также междометия. Украшающими, по его мнению, следует признать слова многосложные, которые в смешении с необходимыми связками «дают прекрасную слаженность сочетанию». Данте рассчитывает также длину слов, стремясь определить, какие слова могут войти в самый длинный итальянский размер, то есть в одиннадцатисложный стих. Он находит одиннадцатислошное слово, которое

является теоретически пределом, и цитирует также слова более длинные, которые образуют в народной итальянской речи двенадцать слогов, а в некоторых косвенных падежах по-латыни могут иметь тринадцать. Но такие «монстры» для стихосложения непригодны.

Первоначально канцона была связана с музыкой, однако слова ее всегда образовывали нечто самостоятельное и отличное от музыкального сопровождения. Несмотря на то, что некоторые музыканты, как, например, друг Данте Казелла, сочиняли музыку к стихам, все же канцона была прежде всего стихотворением, «написанным на листочке». Всякая канцона делится на станцы. Станцы являются основной единицей этого вида поэзии. В каждой станце вполне допустимо обновлять рифмы или повторять одни и те же, однако, по мнению Данте, рифмы не относятся к искусству канцоны. К сожалению, поэт-теоретик не написал о рифмах, так же как о сонете и баллате.

Данте всегда думал о мастерстве, заметил известный современный дантолог Джанфранко Контини. Теоретические размышления привели поэта к созданию новых форм. Великий мастер прекрасно понимал, что форма тесно связана с содержанием и что выбор той или иной комбинации рифм и ритмических фигур не может быть произвольным, а находится в прямой зависимости от сюжета. «Ведь все, о чем мы говорим, мы воспеваем, либо одобряя, либо порицая, так что иногда нам приходится петь, убеждая, иногда разубеждая; иногда радостно, иногда насмешливо; иногда с похвалою, иногда с порицанием; слова отрицательные всегда торопятся, а другие идут к концу всюду с подобающей продолжительностью…»

В те годы, когда создавались трактаты «Пир» и «О народном красноречии», Данте считал канцону самым совершенным видом высокой «трагической» поэзии. Канцона требовала не только большого мастерства, но также сознательного отбора слов. Тем самым она была ограничена в словесном материале, что не могло не привести к ограниченности ее тем и сюжетов. Когда Данте изобрел терцины, перед ним открылся безграничный горизонт творческих возможностей. Творец «Божественной Комедии» нарушил собственные запреты прежде всего в стилистике. Его дьяволы в аду говорят таким языком, который возможен был только в сонете, да и то у поэтов «простонародных», как Рустико Филиппи или Чекко Анджольери.

Терцина вместила все стилевые возможности итальянского языка. Преодолев ограничения «жанров» и освободясь от стилистических систем античных и средневековых теоретиков, Данте открыл новые пути мировой литературе.

Глава четырнадцатая

В замках Маласпина

В долине земных властителей Предчистилища ожидают часа восхождения те, кто покаялся в своих грехах и надеется на очищение. Пейзаж долины грустен и прекрасен. Слышится пение гимна «Тебя у предела света…». Замечательно начало восьмой песни:

В тот самый час, когда томят печалиОтплывших вдаль и нежит мысль о том,Как милые их утром провожали,А новый странник на пути своемПронзен любовью, дальний звон внимая,Подобный плачу над умершим днем.

Музыка, звучащая вокруг душ, ожидающих восхождения, превращается в образы зрительные, в торжество переливающихся красок, в игру изменчивых обликов. Ангелы, охраняющие долину земных властителей, напоминают образы Симона Мартини и фра Беато Анджелико. Среди теней Данте замечает Нино Висконти, правителя Галлуры в Сардинии, внука графа Уголино. Нино Висконти перешел на сторону Флоренции и мог познакомиться и подружиться с Данте либо в его родном городе, либо в период военных действий против Капроны и Пизы. Висконти полон печальных воспоминаний

о земном, от которых не может освободиться. Другая тень приближается к ним и долго безмолвно следит за Данте. Это Коррадо Маласпина, один из маркизов Луниджаны, области на границе Флоренции и Генуи. Ему хотелось бы услышать о своих близких из уст чужестранца. Данте отвечает словами, исполненными похвал роду Коррадо. Быть может, только Кан Гранде делла Скала удостаивался таких хвалений от Данте, более склонного к сатирическим выпадам и проклятиям, направленным против владетельных сеньоров Италии, чем к куртуазным комплиментам. Он говорит маркизу:

«О, — я сказал, — мне только по беседамЗнаком ваш край; но разве угол естьВо всей Европе, где б он не был ведом?Ваш дом стяжал заслуженную честь,Почет владыкам и почет державе,И даже кто там не был, слышал весть.И как стремлюсь к вершине, так я вправеСказать: ваш род, за что ему хвала,Кошель и меч в старинной держит славе.

Маркиз Коррадо предсказывает Данте, что не пройдет и семи лет с 1300 года, как он в своих скитаниях найдет приют в его доме.

Маласпина, древний феодальный род Италии, в середине XIII века, после смерти маркиза Коррадо Старшего, разделился на несколько ветвей и стал называться по своим владениям Маласпина из Мулаццо, из Виллафранка, из Валь ди Треббиа, из Джовагалло. Коррадо Младший, о котором Данте говорит в «Чистилище», был сыном Федерико ди Виллафранка и внуком старого Коррадо. Он умер без наследников, и его владения достались по завещанию многодетному младшему брату Обиццо. По-видимому, Данте особенно был обязан гостеприимством двоюродным братьям Коррадо Младшего — Франческино из Мулаццо и знаменитому полководцу Мороэлло из Джовагалло.

В начале XIII века две основные ветви рода Маласпина получили разные гербы. По левой стороне реки Магры, впадающей в Тирренское море, простирались владения «цветущего терновника» (spino fiorito), а на правом берегу находились владения «сухого или злого терновника» (mala spina). Наследники Коррадо Старшего принадлежали к ветви Маласпина. Правобережные представители этого древнего рода имели в гербе цветущий терн на золотом поле, а левобережные — сухой терн на черном поле. Первоначально все представители рода были на стороне гибеллинов. Маласпина оставались за редкими исключениями верными имперской идее, в то время как маркизы «цветущего терновника» перешли на сторону гвельфов. Однако Мороэлло Маласпина из Джовагалло прославился как полководец гвельфской лиги в Тоскане. Он покорил и разрушил Пистойю. Ванни Фуччи из Пистойи, который казнится за кражу в седьмом рве восьмого круга ада, сравнивает маркиза Мороэлло с самим богом войны Марсом, предсказывая окончательное поражение той партии, к которой принадлежал Данте.

Марс от долины Магры пар надвинет,Повитый мглою облачных пелен,И на поля Пиценские низринет.И будет бой жесток и разъярен;Но он туман размечет своевольно,И каждый белый будет сокрушен.

Пиценские поля здесь означают область Пистойи. В долине Магры находились владения маркиза Мороэлло. Однако вскоре после взятия Пистойи маркиз Мороэлло возвратился в Лунид-жану, в свой замок. Он отошел от гвельфской партии и, когда император Генрих VII появился в Италии, встал на сторону гибеллинов, тем самым возродив старую традицию рода. Маркиз Мороэлло был назначен Генрихом викарием Брешии. К нему обратился Данте в письме, в котором он рассказал о своем новом увлечении, — в терминах самой изысканной провансальской куртуазии. Данте было оказано гостеприимство в разных замках, принадлежавших роду Маласпина. Кроме Мороэлло, по-видимому, его особым покровителем был старший в роде маркиз Франческино из Мулаццо.