Даниил Московский
Шрифт:
— Я честен и на чужое не зарюсь, не так, как ты, князь Андрей. Отчего на Переяславль замахнулся?
Тут бояре переяславские, сидевшие с краю стола, загалдели:
— Великий князь спит и видит землю нашу к себе прирезать.
— Это при живом-то князе Иване!
— Аль тебе, княже Андрей, неведомо, что князь Иван, паче чего, Москве удел свой завещал?
— Я по праву и по ханской воле всем владею, бояре! — брызгая слюной, ярился князь Андрей Александрович. — Не у меня ли ярлык на великое княжение? И переяславская земля подо мной должна быть.
Князья ростовский и ярославский голос подали, а Московский бородой затряс:
— По
— По праву старшинства!
Князья к мечам потянулись. Епископ Сарский Исмаил, молчавший до того (в ту пору во Владимире находился), руки воздел:
— Уймитесь, братья, не распаляйтесь, ибо во гневе человек теряет разум! Прокляну, кто кровь прольёт!
Первым остыл тверич. Стихли остальные, а князь Андрей Александрович, подавляя гордыню, заговорил:
— Братья и племянники, пусть будет как и прежде, чем кто владел, ему и впредь держать то княжество.
— Князья вольные в своей земле! — выкрикнул один из переяславских бояр.
Великий князь промолчал, поостерёгся, не пролилась бы кровь, эвон как распалились. Мурза хмыкнул, вышел из горницы. Не прощаясь, покинули Владимир князья Михайло Ярославич и Даниил Александрович.
Возвращались князья одной дорогой, и на развилке вёрст через сорок Михаил Ярославич взял на Тверь, а Даниил Александрович повернул на Москву.
Но прежде в пути о многом, о главном переговорили, как заодно стоять против князя Андрея Александровича. Оба понимали: великий князь зло надолго затаил и может попытаться не только коварством, но и силой завладеть Переяславлем. Потому уговорились князья при нужде дружинами тверичей и москвичей встать в защиту переяславцев.
Долго ехал Даниил, опустив голову. Мягко били по пыльной дороге кованые конские копыта, а мысли унесли Даниила в далёкое детство... Княжьи хоромы в Детинце, каменном, неприступном... Горластое вече и отец, Александр Невский, на помосте... Крики и шум многолюдья Александр Ярославич, князь Новгородский, унял не сразу. Говорил Невский не торопясь, отчётливо, и народ постепенно утих, вслушиваясь, о чём князь речь ведёт...
То были годы его, Даниила, детства. Юность он уже провёл в Москве... Москва поразила его, и, сравнивая теперь свою вотчину с Новгородом, Даниил сокрушался. Новгород огромный, по обе стороны реки Волхова разбросался пятью концами, соборами, церквами, монастырями. Строения всё больше из камня, улицы и мостовые в дубовые плахи одеты, а здесь, в Москве, всё деревянное: и Кремль, и хоромы княжьи и боярские, и дома, и избы. И вся Москва, поди, мене одного конца новгородского. Однако он, князь Даниил, к уделу своему сердцем прикипел и верит — у Москвы ещё всё впереди. Нет, он, Даниил, Переяславля не упустит, а там, даст Бог, иные земли удастся прибрать к рукам. То и сыновьям своим он завещает... Видится ему Москва в камень одетой, не ниже Новгорода по красоте и величию. Ведь смог же Владимир обустроиться...
Ночевать остановились в малой деревеньке на краю леса. Изба приземистая, с полатями и печью, топившейся по-чёрному. У стены стол с неструганой столешницей, лавки, полка с закопчённой посудой, под балками нити паутины и развешанные сухие травы.
Хозяйка в летах смела с полатей тараканов, застлала цветастое рядно, но князь не стал укладываться, а завёл разговор с хозяином, седобородым смердом. Старик оказался занятным, и с его слов Даниил Александрович узнал, что в молодости смерд был среди тех ратников, кто стоял против татар. Бежал из плена, пойман, жестоко бит, лишился
Очутившись на Рязанщине, увидел безлюдье. Не стал задерживаться, отправился в землю московскую, где, по слухам, ордынцы меньший разор учинили.
Так и осел здесь смерд, семьёй обзавёлся, землю пашет, князю дань платит.
Жаловался смерд на княжьего тиуна, в полюдье нередко сверх меры берёт. А как жить крестьянину, коли неурожаи частые? Ко всему, было у смерда четверо сыновей, всего один остался, двух татары угнали, один на поле брани пал, и только меньшой при нём живёт...
Стемнело, и в избе зажгли лучину. Она горела тускло, роняя нагар в корчагу с водой, шипела. Пригнувшись в дверном проёме, вошёл молодой бородатый мужик, отвесил князю низкий поклон.
— Сын мой, Семион, — сказал старик. — Нонешней весной женю. Ино не изба, где неслышно голосов детских.
Помолчали. Потом старик сказал:
— Я, князь Даниил, отца твоего, светлого князя Александра, помню. Крутоват был. Однако справедлив и в делах воинских зело разумен.
Семион молча уселся в углу, принялся чинить сбрую. За окном заунывно выл ветер. Хозяин заметил:
— К утру дождя надует.
Князь Даниил спросил:
— Какая судьба, старик, тебя с моим отцом сводила?
Хозяин усмехнулся:
— Такая, княже, как и с тобой. Вот здесь, на этих полатях, спал он, когда однажды из Орды ворочался. Устал, видать, не до разговоров ему было и не в духе пребывал. По всему, горько на душе. Да и откуда сладости быть — у хана унижение, а на Руси всё в упадке и запустении...
За полуночь заснул Даниил Александрович. Спал не спал, с рассветом на ногах. Дружинники, готовые к отъезду, ждали князя. Срывались первые крупные дождевые капли, когда Даниил Александрович пустился в дорогу.
Его окликнули, и он вздрогнул. Любомир узнал бы этот голос из тысячи. Её голос, нежный, зовущий. Княгиня Анастасия стояла совсем рядом, и удивительно, как гридин её не заметил.
— Любомир, — сказала она, — приведи коня, уж не отвыкла ли я сидеть в седле...
Она гнала коня всё дальше и дальше от города, будто рвалась от своей любви, но та оставалась с ней, была совсем рядом — стоило оглянуться. Любомир без доспехов и оружия, ворот рубахи расстегнут, русые волосы ветер теребит. Он не отставал от княгини, не спускал с неё глаз, а в них все: и нежность и преданность.
Анастасия поняла: в Любомире вся жизнь. За долгие месяцы, какие в Орде провела, истосковалась по ласке. Свернула в лес, натянула повод, и конь послушно замер...
Шатёр Ногая стоял у самого Сурожского моря [75] за Доном, где берега в тополях и тальнике. Весной тополиный пух и серёжки верб падали в воду и уплывали в открытое море.
Море бывало то ласковым, как добрая женщина, то грозным, каким нередко бывал и он, Ногай. В его власти огромная орда. Хан волен казнить любого, будь то простой воин или ханский родственник. Так случилось и в тот день, когда Ногай привёл орду к морю. Ногай заподозрил в измене мурзу Селима и велел умертвить его. Подобное постигнет всякого, кто замыслит против хана.
75
Сурожское море — Азовское море, старое название произошло от г. Сурожа.