Даниил Московский
Шрифт:
Даниил Александрович бережно свернул пергамент, поднял глаза на Антония:
— Как сумел?
— Духовная грамота — как тебе, княже, ведомо — давно мною написана, да только князь Иван печатью её не скреплял и послухов не звал. Сердился Иван, когда о духовной с ним заговаривали. Говорил: жив ещё я, рано отпевать собрались! Только в канун Иоанна Богослова, когда занедужил крепко, ноги отнялись и лик пухнуть стал, велел Иван духовную грамоту печатью и приложением руки послухов скрепить. А наутро совсем худо стало Ивану, людей не узнавал. Мыслю, одноконечно преставится князь Иван...
— Ведома
— Думным людям ту духовную грамоту читали...
Даниил Александрович подошёл к оконцу.
Слюдяная оконница по тёплому времени была сдвинута вбок, и весенний ветер свободно задувал в горницу, перебивая утренней свежестью пыльную духоту ковров и сладкий тлен воска.
Где-то далеко, за лесами, умирал племянник Иван — верный, но слабый друг...
В душе Даниила не было ни сожаления, ни печали. То, что происходило, должно было произойти, и если бы вдруг случилось чудо, если бы князь Иван поднялся со смертного одра, — это было бы неожиданным препятствием на пути Даниила, а отнюдь не радостью...
Не сегодня он, князь Даниил Александрович Московский, перешагнул через естественную человеческую жалость к подобным себе. Гораздо раньше это случилось — наверное, ещё тогда, когда он впервые возложил на себя золотую гривну московского князя. Все следующие годы были для Даниила непрерывной битвой с самим собой, с состраданием, бескорыстной добротой, участием — светлыми чувствами, необходимыми человеку, но неизменно оказывавшимися помехой в княжеских делах.
Он, князь Даниил Александрович Московский, выиграл эту незримую битву. Окружавшие люди казались теперь Даниилу лишёнными права на собственную жизнь, на своё отдельное счастье, не подчинённое величественной цели — возвышению Московского княжества...
«Что напишут летописцы после смерти князя Ивана? — спокойно размышлял Даниил. — Что тихий был князь, и смирный, и любезный всем, и к божественным церквам прилежный зело, и призревал на своём дворе нищих и странников, и столь был добродетельным, что многие дивились на житие его? Всё так, всё верно, сущим праведником жил князь Иван! Но это же жизнь не князя, а чернеца, святого угодника! И каков оказался итог его жизни?
Было древнее и сильное Переяславское княжество — и не будет его. Исчезнет даже подобие мирного покоя, в котором жили переяславцы последние годы под незримой защитой Москвы. Земля их станет ратным полем, на котором скрестят мечи другие, сильные князья, не умильные праведники, но — воители и властелины!
А если дальше заглянуть?
Орда чёрной тучей нависла над Русью. Крестом от неё отгородишься, что ли? Удельные князья раздирают землю на кровоточащие куски. Молитвой их вместе соберёшь?..
Так кто же будет правым в глазах потомков — безжалостный Даниил или живший лишь благостной жалостью Иван? Не оборачивается ли жалость Ивана на деле худшей безжалостностью? Ведь не в переяславские волости бегут люди, а в московские. Потому бегут, что надеются найти в Москве добро. И находят, защищённые сильным князем от чужих ратей!
Значит, безжалостность князя Даниила на пользу тем самым людям, которых он не жалеет?! Может, здесь и таится истина? »
— ...и ещё я советую, княже, торопиться... — глухо, будто издалека, донёсся голос
— А? Чего говоришь? — очнулся от своих дум князь Даниил.
— Говорю, поторопиться надо. У великого князя Андрея, да и у Михаила Тверского тоже могут в Переяславле доброхоты найтись. Гонцов пошлют, упредят...
— Разумно советуешь. Наместников своих пошлю в Переяславль нынче же. Да что наместников! Сына старшего пошлю, Юрия! И сам, если надобно, следом пойду с полками! Москве без Переяславля не быть!
Даниил Александрович быстрыми шагами пересёк горницу, толкнул дверь:
— Собирай думных людей, сотник! И княжича Юрия позови!
2
Сразу нарушилось в Москве будничное течение жизни.
Гулко простучав копытами под сводами Боровицких и Великих ворот, уносились гонцы в московские города и сёла — созывать земское ополчение.
Дружинники выводили из-под навесов коней, чистили оружие и доспехи, перегораживали сторожевыми заставами все дороги, уводившие из Москвы. Приезжим торговым людям было приказано до поры задержаться в городе.
Княжеские тиуны и сотники хлопотали возле телег, снаряжали воинские обозы.
На торговой площади, под стенами Богоявленского монастыря, собирались со своими военными слугами и смердами-ополченцами подмосковные вотчинники.
Ржанье коней, звон оружия, конский топот, растревоженный гул множества голосов переполняли город, и казалось, только крепостные стены ещё удерживают буйную, готовую выплеснуться наружу силу Москвы.
И вся эта сила собиралась для того, чтобы властно и грозно поддержать княжича Юрия Данииловича, уже выехавшего с сотней дружинников на Великую Владимирскую дорогу. С Юрием были черниговский боярин Фёдор Бяконт и старый дружинник Алексей Бобоша, назначенные московскими наместниками в Переяславль.
А боярин Антоний со своими молчаливыми спутниками выехал ещё раньше и растворился в лесах за Неглинкой. Потайные, немногим людям известные тропы должны были привести его в Переяславль раньше москвичей. Так было задумано с князем Даниилом: княжича Юрия и наместников введёт в город сам большой боярин переяславского князя.
Для Юрия это был первый самостоятельный поход, самое начало княжеского пути, тот поворотный в жизни день, который для отца его, князя Даниила Александровича, наступил три десятка лет назад.
И тогда был весенний месяц май, и тогда была впереди тревожащая неизвестность, и тогда лишь сотня дружинников была под рукой молодого предводителя, но путь Юрия не был повторением отцовского пути.
Даниил отъезжал на княжение с чужими, навязанными ему волей старшего брата владимирскими боярами, а рядом с княжичем Юрием покачивались в сёдлах люди, в верности и усердии которых не было сомнений.
Юного Даниила — князя-приймака, с детства скитающегося по чужим княжеским дворам, — мало кто знал на Руси, и отъезд его в Москву остался почти незамеченным. Одним удельным князем на Руси больше, что с того? А за Юрием, наследником Московского княжества, внимательно следило множество глаз, старавшихся по поступкам сына угадать скрытые намерения его сильного отца, князя Даниила Александровича.