Даниил Московский

Каргалов Вадим Викторович

Князь Даниил кивнул.

— Не послать ли им, отец, грамоты, князьям Ростовскому и Ярославскому, чтоб не держали руки великого князя?

— И я о том мыслил, Иван, да ретивы князья Фёдор и Константин.

— А ежели грамоту с посулами?

— Слыхал, они у Андрея просили переяславскими сольницами совместно владеть, — сказал князь Даниил Александрович.

— И что великий князь? — спросил Юрий.

— Оставил без ответа, — усмехнулся Даниил Александрович. — Будто не слышал, чего князья просили.

Тут Иван снова голос подал:

— И

ты, отец, посули, а тот посул посулом и останется.

Даниил Александрович кинул на меньшего беглый взгляд, подумал: «Хитро, хитро, посулить — не значит дать...» А вслух сказал:

— Разумно, сыне. Подумать надо. Как мыслишь, Юрий?

— Без того, что Иван советует, князей Константина и Фёдора от великого князя не оторвать.

— Так и поступим, — согласился с сыновьями Даниил Александрович. — Пошлём грамоты в Ростов и Ярославль.

При впадении Корослы в Волгу на торговом пути, во времена Ярослава Мудрого заложили город и нарекли его Ярославлем. С той поры город разросся, обустроился, удивляя приезжающих обилием рубленых и каменных церквей, Детинцем на холме и большой церковью на мысу, храмом Успения.

На княжьем дворе палаты и постройки всякие. А за Детинцем посад Ремесленный, огороды и выпасы.

В Ярославле Олекса бывал лет пять назад. Они с дедом-гусляром пришли сюда из Ростова Великого, а ныне в Ярославль прислал его князь Даниил с письмом к князю Фёдору Ростиславичу. Прельщал московский князь ярославского сольницами переяславскими, обещал добром отблагодарить, коли Фёдор Ростиславич с Москвой заодно будет.

Заманчиво писал Даниил, было от чего задуматься. И великого князя боязно, но посулы князя Московского перетягивали...

И тогда решил Фёдор Ростиславич с великим князем на Переяславль не идти, а послать полсотню дружинников с воеводой, самому же на болезнь сослаться. А там что Бог даст. Будет удача у великого князя, с ним воевода ярославский на Переяславль ходил, отобьётся Даниил, он, Фёдор Ростиславич, всего-то малую часть дружин в подмогу князю Андрею Александровичу выделил, попробуй попенять...

Колючий осенний ветер будоражил Волгу и Ахтубу, гнул камыш в многочисленных рукавах и, вырываясь в море Хвалисское, поднимал воду. Последние купеческие корабли покидали Сарай до заморозков, уходили к берегам Персии, а там уже гости торговые отправятся караванами через пустыни и неведомые земли в Самарканд и Бухару, Хорезм и дальше, за грозные горы. За ними живут народы, торгующие шелками и ещё многими чудесными товарами.

В ту осень на кораблях увозили невольников-ногайцев. Невольничий рынок в Сарае, на голом, продуваемом насквозь берегу, наводнён был рабами. Их гнали толпами, как отары, и продавали дешевле захудалой отцы.

Невольникам-ногайцам, чтоб не пытались бежать, набивали на ноги колодки или подрезали сухожилия. Такова была воля того, кто называл себя потомком великих Чингиса и Батыя. Он, непобедимый и могучий Тохта, покарал ослушника Ногая. Где теперь Ногай, возомнивший себя ханом? Труп этого шелудивого пса склевало воронье. И так

будет с каждым, кто даже в помыслах посчитает себя равным ему, хану Тохте...

А остатки Ногайской орды, переправившись в низовья Дона, уходили берегом Сурожского моря к горбам Кавказа. Скрипели колеса двуколок, брели старики, женщины и дети, перегоняли стада и табуны, чтобы на левобережье бурной Кубань-реки найти себе пристанище. Так побитый и пораненный зверь ищет логово, чтобы зализать раны.

С первым апрельским выгревом, когда стаял снег на полях, но ещё оставался по лесным буеракам да по глубоким оврагам, из Владимира выступил великий князь с конной дружиной. По дороге пристал к нему князь Константин Борисович, а из Ярославля привёл четыре десятка гридней воевода Дрозд, и полки двинулись на Переяславль.

Недоволен великий князь Андрей: схитрил ярославский князь, не прислал дружину. Хотел было не принять его воеводу с малым отрядом, но до поры промолчал. Настанет день, и он, князь Андрей, напомнит об этом Фёдору Ростиславичу.

У великого князя на душе неспокойно. Не потому, что терзала совесть — ведь на брата родного войной пошёл. Но у князя Андрея нет угрызений совести, не испытывал их ни сейчас, ни тогда, когда против брата Дмитрия меч обнажал. Беспокоит его — отчего хан Тохта не дал ему воинов?

Прежде, когда с Дмитрием вражду за великий стол повёл, ордынцы ему помогли, на великое княжение посадили. И хотя они немало зла на Руси наделали, крови русичей пролили и полон многочисленный угнали, но князь Андрей по воле хана Русью владеет.

Мысль, что хан отказал ему в своей поддержке, беспокоит князя Андрея Александровича. Чем вызвал он недовольство хана Тохты? Ведь угождал, землю у ног его целовал, а уж сколько добра всякого, золота и серебра подарил и хану, и всем, у кого хоть малая власть в Орде была.

Теплилась у князя Андрея надежда, что не посмеет Даниил сопротивляться, миром уступит Переяславль, чать, понимает, на великого князя замахнулся, у кого ханский ярлык на власть...

Может, оттого Андрей Александрович и двигался не торопясь, словно давая брату Даниилу, князю Московскому, одуматься. А когда рубеж княжества Переяславского преступил, прискакал дозорный из ертаула с вестью недоброй: у Клещина озера собралась рать князей Московского, Тверского и дружина переяславцев. Кроме конных гридней выставили князья ещё пеших ополченцев. Правое крыло московская дружина держит, в челе Михаил Ярославич, князь Тверской, стал, а по левую руку — переяславцы.

Позвал великий князь своих воевод, совет держал. Помялись они, никто первым не решался высказаться. Наконец князь Константин Борисович заявил:

— Как ты, великий князь Андрей Александрович, хочешь, а я своих гридней на истребление не дам, ты уж прости меня.

Его сторону принял и воевода Дрозд. Насупился великий князь, сказал резко: .

— Устрашились воеводы.

— Пустые слова твои, великий князь, — недовольно промолвил князь Ростовский. — Аль недруги перед нами? Свои же.