Даниэль Деронда

Элиот Джордж

Некоторые внимательные наблюдатели, возможно, до сих пор помнили его истощенную фигуру, стоящую перед какой-нибудь картиной, и темные, глубоко посаженные глаза. Обычно он носил суконную, отороченную черным мехом шапку, которую ни один художник не попросил бы снять. Наблюдатели смотрели на Мордекая как на странного вида еврея, возможно, зарабатывающего на картинах. Сам же он, глядя по сторонам, отлично осознавал, какое впечатление производит. Горький жизненный опыт доказал ему, что к идеям человека в рубище относятся с недоверием, – конечно, если эти идеи не принадлежат Петру Пустыннику [55] , созывающему толпу колокольным набатом. Однако Мордекай был слишком умен и великодушен, чтобы объяснять собственное духовное одиночество исключительно предрассудками других; он понимал, что некоторые его недостатки также способствовали

духовному изгнанию. Именно поэтому воображение создало другого человека, более достойного, полного жизни, который, согласно каббалистическому учению, призван был усовершенствовать человечество и вместить все самое ценное из того, чем обладал Мордекай. Мысли сердца (это древнее выражение лучше всего отражает правду) казались Мордекаю слишком тесно переплетенными с жизнью, чтобы могли исчезнуть бесследно, не имея дальнейшей судьбы. Чем красивее, сильнее, убедительнее становился воображаемый образ ученика и последователя, тем больше он любил своего неизвестного преемника.

55

Петр Пустынник (1050–1115) – французский священник, предводитель похода бедноты.

Сознание Мордекая до такой степени погрузилось в образы, что этот идеальный молодой человек уже представлялся ему приближающимся издалека на фоне золотого неба. Мордекай очень любил лондонские пейзажи и, когда позволяли силы и время, часами простаивал на каком-нибудь мосту, особенно в часы рассвета или заката. Даже когда Мордекай сидел над часовым механизмом, и из своего окна смотрел на черные крыши и грязные потрескавшиеся двери соседних домов, мысленно переносился в какое-нибудь место, откуда открывался обширный вид. Неудивительно, что воплощавшая страстные духовные устремления фигура восставала перед ним особенно живо. Человек подходил ближе, и становилось различимым его лицо, в котором воплотились молодость, красота, достоинство, еврейское происхождение, благородная торжественность – все то, что сохранилось в его воспоминаниях о лицах, встреченных среди евреев Голландии и Богемии. Воображаемый герой постепенно превратился в друга и собеседника, с ним он делился мыслями не только наяву, но и во сне, который можно справедливо описать словами: «Я сплю, но сердце мое бодрствует» – в те минуты, когда тривиальные события вчерашнего дня переплетаются с далеким будущим.

В последнее время, по мере того как яснее приближалась минута смерти, жажда в ком-то воплотить свою идеальную жизнь становилась все пламеннее. Колокол должен был вот-вот зазвонить, приговор – вот-вот исполниться. Спаситель, призванный избавить духовный труд Мордекая от забвения и предоставить ему подобающее место в наследии родного народа, был все ближе. Многие сочли бы подобные мысли нездоровым преувеличением собственной значимости, пусть даже эти идеи столь же важны, как открытия Колумба или Ньютона. Разве не более прилично сказать: «Если не я, то другой», – и скромно принизить значение своей жизни? Однако яркая личность стремится действовать, творить, а не просто смотреть по сторонам. Сильная любовь мечтает благословлять, а не наблюдать за благословением. Пока солнцу хватает тепла, чтобы наполнить энергией жизнь, найдутся люди, говорящие себе: «Я – господин этого мига и должен наполнить его своей душой», поэтому, не теряя уверенности в явлении идеального молодого человека, Мордекай время от времени предпринимал попытки, пусть и весьма скромные, передать окружающим часть своего духовного богатства.

Прошло два года с тех пор, как он поселился в доме Эзры Коэна, где странного квартиранта доброжелательно принимали как умелого работника, мудрого наставника, тихого, но вдохновенного идиота, глубоко набожного человека и – если копнуть глубже – опасного еретика. За это время маленький Джейкоб успел подрасти и обнаружил ранние способности к ловким коммерческим предприятиям. Он значительно привязался к старому еврею, считая его существом низшего порядка, однако из-за этого любил Мордекая ничуть не меньше, а его полезные таланты принимал примерно так же, как принял бы службу порабощенного джинна. Что касается Мордекая, то именно он преподал мальчику первые уроки, и привычная нежность легко переросла в учительское отцовство. Хотя он вполне понимал духовную пропасть между собой и родителями Джейкоба, мальчик сразу очаровал его, и Мордекай даже намеревался сделать его орудием для передачи будущему поколению своих возвышенных идей, нашептывая мальчику на ухо слова, которые любому деловому человеку показались бы дикими, но никто не слышал их разговоров. После каждого урока английского или арифметики он усаживал

ребенка на колени и, обещая починить какую-нибудь игрушку, велел учить наизусть собственную поэму, много лет назад написанную на иврите с той юношеской страстью к постижению единства прошлого и будущего, которая всецело овладела его душой.

«Мальчик навсегда запомнит эти строки, – думал Мордекай. – Они отпечатаются в его душе».

Джейкоб с радостью включался в увлекательную игру и с удовольствием произносил непонятные звуки. Если ничто его не отвлекало, он вслед за учителем повторял все слова до тех пор, пока учителя не покидали силы, ибо в каждое слово Мордекай вкладывал достойный священного события пыл. В такие минуты Джейкоб занимался тем, что изучал содержимое собственных карманов, надувал щеки и таращил глаза, крутил головой или прикасался к своему носу и носу учителя, чтобы сравнить, чей из них длиннее, однако Мордекай не сердился на своего ученика, довольный уже тем, что мальчик безошибочно произносил слова. Но иногда Джейкобу становилось скучно, и тогда он бросался на пол, дрыгал руками и ногами, ходил на четвереньках и при этом визжал и кричал, коверкая строки, в которые Мордекай вложил часть своего слабого сердца. И все же с терпением истинного пророка он ждал завтрашнего дня, чтобы с прежним усердием продолжить странное занятие, мысленно убеждая себя: «Когда-нибудь мои слова станут для него откровением. Смысл их вспыхнет в его сознании. Так бывает с целыми народами».

Джейкобу все это чрезвычайно нравилось, а жизнь становилась разнообразнее: с помощью непонятных слов ему удавалось развеселить младшую сестренку, загнать в темный угол большого важного кота и при желании даже испугать любого встречного ровесника-христианина. К сожалению, в один прекрасный день мальчик увидел представление уличного жонглера, и яркое впечатление положило конец странным урокам. Однажды Мордекай читал очередной отрывок своего творения. Чахоточный голос – когда-то сильный баритон – теперь звучал хрипло и дрожал от волнения сильнее обыкновенного, когда он декламировал:

«Прочь покров забытья. Отравленные презрением масло и вино из прессов гоев иссушают сердце. На склонах горы Нево царит одиночество, а в глубине ее таится могила. Сокрытый ковчег и золотой херувим излучают невидимый свет. Там торжественный взгляд остается неизменным, а несломленные крылья простираются на свободе. Великий закон погребен в молчаливой страшной речи. Одиночество и темнота окутывают меня. Сердце мое – могила. Разбей и уничтожь ее, о, Гавриил! Разбей, как литейщик разбивает скрывшую золотой образ глину».

Поглощенный религиозной страстью, Мордекай не столько произнес, сколько пропел последнее заклинание, не заметив, что Джейкоб перестал его слушать и сполз с колен. Очнувшись от транса, он вдруг увидел, что, подражая уличному акробату, мальчик встал на руки и пытается губами подобрать с пола блестящую монетку в один фартинг – любимое карманное сокровище. Эта выходка больно ранила нежную душу Мордекая, как ранила бы сатанинская ухмылка во время молитвы.

– Дитя! Дитя! – воскликнул Мордекай страшным голосом и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.

– Что с вами? – взволновался Джейкоб и, подбежав к старику, начал трясти его за руку, стараясь привести в чувство.

Мордекай открыл глаза, посмотрел яростно, а потом схватил мальчика за плечи и торопливо, хрипло зашептал:

– На твоем поколении лежит проклятие, дитя. Вы перекуете золотые крылья ангелов на монеты, а из их возвышенных лиц сделаете серьги для падших женщин! Вы возьмете новые имена, однако ангел возмездия с огненным клеймом в руках узнает вас, и сердца ваши станут могилами мертвых желаний, которые обратят ваши жизни в тлен.

Странный вид и поведение Мордекая показались Джейкобу необычайно таинственными и несли смутную угрозу. Добрый, терпеливый, снисходительный учитель внезапно превратился в неведомое пугающее существо. Ввалившиеся темные глаза, хриплый голос, тонкие цепкие пальцы повергли мальчика в благоговейный ужас. Пока Мордекай вещал, Джейкоб стоял и дрожал, думая о том, что дом сейчас обрушится и обеда больше никогда не будет, а едва устрашающая речь закончилась хватка ослабла, громко заплакал. Этот плач сразу вернул Мордекая в обычное доброе расположение духа: говорить он сейчас не мог, однако по-отцовски ласково обнял мальчика и нежно прижал к груди его кудрявую голову.