Данэя
Шрифт:
— Ничего. Школьники уже встали, а к младшим пойдем позже — будем двигаться в обратном порядке.
Она повела их на лужайку, где делали зарядку, глядя на инструктора, дети лет семи. Пока они были заняты, Лал говорил о чем-то с Евой, и Дан с Эей, не желая им мешать, отошли и сели под деревом на траву.
Окончив зарядку, дети со стаканчиками сока в руках подошли к Еве. Она представила им астронавтов, которых они тут же окружили.
Лал сразу же завладел их вниманием. Он охотно отвечал на их вопросы, сыпавшиеся на него со всех сторон. Чувствовалось, что он получал большое удовольствие от общения с детьми. Говорил с ними
Дан смотрел на ребят и пытался вспомнить себя в этом возрасте — ничего не получалось! Неужели он когда-то был тоже таким вот крепеньким мальчуганом? Был, конечно, — но так давно, что даже не верится. Как будто не он, а кто-то совсем другой бегал тогда вот так же в ярких ситцевых трусиках и с босыми ногами.
Маленькая рука легла на его ладонь.
— Сеньор, а когда вы туда полетите?
— Скоро уже.
— А что там надо делать?
— Многое. Нам для этого пришлось очень много учиться.
— Много учиться? Сколько? Мы через два года закончим школу. Тогда можно будет?
— Нет еще — этого мало.
— Мало? А что — еще?
— Все: гимназию, лицей, колледж, университет, а потом — институт, аспирантуру и докторантуру. Но и после этого надо еще специально готовиться.
— И ты столько учился?!
— Да: конечно.
— Но… Я же буду тогда старым — тридцать лет, должно быть! Мне сейчас надо. Обязательно! Пусть капитан ваш спросит: я никогда ничего не боюсь!
И тогда Дан вспомнил. Вспомнил, как ему тоже казалось, что в тридцать лет человек уже старый, и как ему тоже не терпелось что-то совершить сейчас, немедленно. Это нетерпение заставило его тогда жадно впитывать знания, не довольствуясь программой, задавать бесконечные вопросы педагогам, глотать запоем дополнительную литературу.
— Тебя как зовут, а? — Дан опустился на корточки перед ним: их глаза были на одном уровне.
— Ли.
— А меня Дан — я и есть капитан. Понимаешь: то, что я сказал тебе про учебу — обязательно. Потому что путь к звездам длинный и долгий. Но если ты, правда, ничего не боишься, то не испугаешься и долгой учебы. Чтобы улететь в космос сильным знаниями. Ты любишь учиться?
— Н-нет: не очень. У меня не совсем получается: я дольше всех в нашем классе сижу за компьютером.
— Что тебе мешает?
— Я не знаю. Но, капитан, послушай: я зато ничего не боюсь — ни капельки. И я очень сильный — вот попробуй! — Рука у него, в самом деле, была не по возрасту сильной.
— Вот видишь! — довольно улыбнулся он: — Возьмешь, да?
— Нет, Ли. Пока нельзя.
— Но я же сильный — возьми!
— Нельзя, понимаешь? Подрасти и выучись — тогда только.
— Тогда только? У-у… Ну, ладно: буду учиться — вовсю. Но только тогда возьми меня в следующий полет, хорошо?
— Я обещаю: если ты окажешься подготовленным лучше других, я буду голосовать за то, чтобы в Дальний космос послали тебя.
— А просто: взять меня — и все?
— Но разве я один построил корабль и снабдил его всем необходимым?
— Нет, — он опустил голову. — Капитан, я понял: это будет несправедливо. Я буду, буду стараться! — он сжал кулаки. — Только ты тоже — не забудь!
— Обещаю, мой друг Ли!
— Капитан, мама Ева зовет нас завтракать. Пойдем с нами!
Они завтракали вместе с детьми. Потом Ева
— О чем говорил с тобой Ли, сеньор? — спросила Дана Ева.
— Он просил взять его с собой в Дальний космос.
— О, вряд ли когда-нибудь это будет возможно. Очень низкие способности: он с трудом попал к нам. Просто, не решились его отбраковать.
— Он мне пообещал, что будет учиться вовсю: чтобы я взял его в следующий полет. Ему очень хочется стать астронавтом.
— Мечтатель он у меня. Но дается ему — все — с огромным трудом. И любви к учебе, к занятиям — у него нет. Очень любит слушать про космические путешествия, но сам — ничего сверх программы не читает. А его все любят — и, даже, уважают. И дети, и мы, педагоги. Здесь, и то же было в детском саду. Он очень сильный, но — никогда — никого не обидит; а если увидит, что кого-то обижают, обязательно вмешается, заступится. Невероятно чувствителен ко всякой несправедливости и, очень, добр, — и в этом отношении может влиять на других детей.
Дети ведь не ангелы: в детском коллективе достаточно конфликтов, и проявления детской жестокости не такая уж редкость. Нам приходится много с ними возиться, чтобы вырастить не только образованными, но и способными сосуществовать с другими людьми. Взаимная внимательность, доброжелательность, терпимость, коллективизм — ведь это не менее важно, с нашей точки зрения, чем знания. И Ли тут обгоняет многих: поэтому его и не решились раньше отбраковать.
— Чем можно помочь ему?
— Пока не знаю, хотя он у меня почти год. Он плохо схватывает порой самые простые вещи. Я занимаюсь с ним дополнительно — но пока безрезультатно. И, главное, у него самого нет желания.
— Но он пообещал стараться. Твердо пообещал — даже сжал кулаки. Неужели это не поможет?
— О, хорошо бы! Буду всегда напоминать ему. Если это поможет, считай, что ты совершил еще одно великое дело, а я буду благодарна тебе вечно.
Вы же не представляете: какое это горе для нас — отбраковка маленького человека. Ведь мы к ним так привыкаем, привязываемся! Невозможно их не любить: лучших и худших, веселых и плакс, добрых и злых, — чтобы сделать настоящими людьми всех. Без любви к ним тут нечего делать: без нее никого и не допустят к нашему делу. Здесь ведь делается одно из самых главных дел на Земле — формирование людей. В самом высоком смысле. Этим занимаются не родители, как в предыдущие эпохи, а мы. На нас колоссальная ответственность за выпуск полноценных людей.
А отбраковка — это почти как убийство.
— Вот как? Значит, педагоги первых ступеней не очень-то счастливые люди?
— Ну, нет! Мы — самые счастливые. Да, да! Трудности — да, ответственность невероятная — да, напряженность непрерывная — тоже да; и даже отбраковка — ужасная отбраковка. Но мы все время общаемся с детьми, младшими, — в том возрасте, когда они милей всего. Ведь дети — самое чудесное, самое удивительное, что есть на свете. Чудесней всех потрясающих открытий и гениальных теорий, прекрасней любых шедевров искусства. Их маленькие тельца, которые на твоих глазах становятся сильней и уверенней в движениях. Их мордашки и живые глазенки. Их улыбки, их смех. Неповторимые смешные выражения и тысячи «почему». Их любовь и ласка. В вашей жизни ведь ничего этого нет.