Дань саламандре
Шрифт:
Второе лето
Наше второе лето началось с поездки в Петергоф – кружевной Петергоф, весь в изысканных переплетениях молодой зелени и нежных светотеней, где на роскошных каналах царил английский, немецкий, итальянский, французский щебет и гвалт, – где мощно, густой белой струей, безостановочно эякулиривали толстые золотые фонтаны, – где моим глазам так не хватало зонтиков-парасолей, а под ними – дам, то есть их шахматных фигурок, чьи утрированные бедра и талии пребывают в состоянии затаенной ненависти к сформировавшим их корсетам и кринолинам, а головки под изящными соломенными шляпками прелестно пусты – вернее, наполнены, как и всё вокруг, морским ветром
В Питере (а где точнее – не помню) я загодя добыла для нее большой контрабандный банан – приятный в ладони своей увесистостью и толщиной – и бережно хранила-прятала его недели две до нашего «выезда в свет». За время возлеживания на подоконнике – месте вполне безопасном, то есть прохладном и бессолнечном – банан всё равно пошел бурыми пятнышками, и он стал похож на маленького детеныша леопарда.
В Петергофе она рассеянно взяла банан из моих рук – резко, в два жеста, разнагишила – в два глотка проглотила (на нее засмотрелся какой-то француз) – и, не меняя своей рассеянности, так и пошла вдоль канала, одна, словно меня не существовало в природе. Я видела только ее спину – и безвольно свисающую из пальцев кожурку банана, которая теперь напоминала убитую птицу.
В июле стукнула годовщина нашей совместной жизни. Звучит отвратительно. Но как сказать? – со дня нашей встречи?..
Совместная жизнь!.. Пару лет назад, когда я лежала загипсованным бревном в палате реанимации (неудачный парашютный прыжок), туда прикатили мужичонку. У него было ножевое ранение сердца, а документов никаких. Вот, после наркоза, он приходит в себя, и богиня-хирургиня (заведующая отделением), беломраморно высясь над его изголовьем, спрашивает его, как он себя чувствует. Мужичонка вякает, что хорошо. Она спрашивает: дома кто-нибудь есть? Он вяло артикулирует: сожительница. «Кто-кто?!» – резко реагирует богиня (нестарая еще женщина). Прооперированный, решив, что эскулапка не сечет фишку по причине сухости его рта – и не полной трезвости его же мозгов (как после наркоза, так и до), старательно произносит: со-жи-тель-ни-ца. – «Ах ты по-о-огань!! – взвивается хирургиня (три часа яростно отбивавшая его у смерти). – Ах ты погань такая!!! – вопит она на всю палату реанимации. – Сказал бы уж, что ли, «любовница»!.. Всё-таки от словалюбовь!»
Да. Значит, первая годовщина. Девочка, конечно, не вспомнила, а я не сказала.
Ночью, маясь без сна на своей Тайной Лестнице, я, ни к селу ни к городу (как мне показалось вначале), подумала, что Джон Китс, выдернутый из этой жизни в свои двадцать пять, просил написать на его могиле «Here lies one whose name was writ in water» («Здесь покоится тот, чье имя было начертано на воде»). Он имел в виду, наверное, мгновенность жизни – и неизбежность полного забвения.
Лежа на раскладушке, я думала о том, что дни уже пошли на убыль, хотя внешне июль, конечно, похож на распрекрасное наливное яблочко (ну, не в наших широтах, но всё же). И еще я думала о том, что Китс, отдавая распоряжение насчет надписи на могиле, конечно, не предвидел развития технической и дизайнерской мысли. А мне недавно попался один журнал, и там писали, что в Роттердаме есть такой канал в центре города, на поверхности вод которого именно кое-что и написано. Что именно, не помню, но придумано это так: под водой стоят тонкие трубки, из каждой бьет фонтанчик. Вертикальные струйки фонтанчиков, пересекаясь с горизонтальной гладью канала, конечно, «гаснут». В местах таких пересечений, на поверхности воды, образуются вполне четкие точки. Да: четкие точки-отметины. И вот из этих точек и составлены буквы – слова – целые фразы! Жалко, не помню, какие именно. Там по-нидерландски. Не в этом суть. Кстати, Китс, посмертно, через год, действительно оказался в воде, но не именем своим и не телом, а в виде
А суть в том, что... Я представила себе водяную гладь – и вот, я подвожу к ней девочку. И что же она видит на глади воды? Что она видит?..
Нет, не так. Мы пойдем в хвойный лес. Будет полнолуние. Июльское полнолуние. И там, в бору, будет старый колодец. Заброшенный, но живой. Приютный, замшелый, сказочный. Мы вдоволь напьемся черной и белой воды... Затем обе, голова к голове, не сговариваясь, мы склонимся над срубом колодца... Воду будет мягко освещать бывалый софит луны... И я скажу девочке: смотри. И побегут по глади воды строчки, исчезая, уступая место новым и новым:
Я как-то на рыбалку брел – грустя,
Хандря с утра... Но вот, воды черпнул,
Меж лилий влажных ряску отведя,
Открыл себе оконце – и взглянул.
И хлынул сильный, первозданный свет
Из темноты нетронутых глубин...
И я увидел сад, какого краше нет,
И мальчика, что там стоял один.
Да: у стола он с грифелем стоял
И выводил на сланцевой доске
Мои слова! Их сразу я узнал
В его по-детски тщательной строке.
И вдруг, вот чудо, начал он писать
Уверенно, свободно и легко
Такое, что не смел я и мечтать,
Всё, что так долго прятал глубоко.
Но если только я ему кивал,
Что понимаю смысл, он тогда
Легонько рябь рукой в пруду пускал...
И слово исчезало навсегда. [6]
И еще. Я скажу девочке: сегодня наша годовщина, читай!
И она увидит, как внизу, в освещенном луной створе колодца, словно на экране, будут появляться слова... мои слова: колодец, колодца... бьется, вьется... дерется... поется...
И она прочтет... и она прочтет...
И тут я отчётливо увидела, что же именно она прочтет:
Отпей, отпей, а то прольется мимо —
наливка лунная в июле столь сладима...
Я – сердце гулкое усталого колодца,
где всхлипывает пьяная вода,
а ты – зелёный сад, где соловьям поётся!
Нужна твоим цветам придонная звезда
колодца в ельнике... и скрип его суставов...
И вздох – до самого изношенного дна...
Отпей и расцветай – упорно, неустанно!
А я ручьем очнусь при свете дня.
Наутро я поняла, что всё это мне приснилось – и про Китса, и про колодец, и сами стишки...
Да: на моей Тайной Лестнице мне стали сниться стишки, подумаешь, невидаль! Ведь какая разница – когда и как они вкладываются в голову – под общим наркозом, под местным, без наркоза? (Стишки стали сниться мне в огромном количестве: я слышала их то с голоса, ясного, но незнакомого, то считывала с каких-то страниц... Проснувшись, всё помнила, но не записывала: не успевала!)