Дань псам. Том 2
Шрифт:
Молоток был целителем. И «мостожогом». В глазах его постоянно пылало что-то вроде самообвинения, в них бушевала вина. Целитель, которого постоянно мучило, что он не все способен исцелить. Список его неудач, которые он считал собственными недостатками. И, однако, он был добр. Мягкий, неожиданно тонкий голос – голос, который им никогда больше не услышать.
Это его оплакивал сейчас Баратол.
Перл был магом. На удивление неуклюжим, с постоянно удивленным взглядом, и это совершенно не соответствовало тому, что ему довелось пережить, поскольку и он был «мостожогом». Готовивший тело к погребению Мураш изрыгал ругательства,
Они оба выглядели сейчас старше. Хватка и Мураш. Изможденные, с красными глазами, плечи опущены, и даже не беспокоятся о том, чтобы стереть кровь с лица и ладоней.
Лишь Дукер казался все тем же, как если бы недавние смерти были не более чем струйкой в широкой, полноводной реке – так, кто-то помочился с берега. Его печаль была абсолютной, и он никогда не выныривал из нее, даже чтобы просто глотнуть воздуха. Ей хотелось схватить его сейчас за плечи и втряхнуть в него жизнь. Но она не стала, поскольку знала, что подобный поступок был бы продиктован эгоизмом, что она сделала бы это лишь ради себя самой. Что, возможно, было правдой и по отношению к ее предыдущему импульсу – обнять его в сострадании.
Поскольку ей тоже сейчас хотелось плакать. От того, что она вытащила историка на улицу – и тем самым увела прочь от случившегося здесь прошлой ночью. От того, что спасла ему жизнь.
Когда они вернулись назад, когда увидели тела у входа, когда ступили внутрь и обнаружили разыгравшуюся там бойню, Дукер бросил на нее один-единственный взгляд, в котором она ясно прочитала его мысль. Видишь, откуда ты меня увела? От благодарности эта мысль была столь далека, как если бы подобное чувство вообще принадлежало к иному миру.
Истина была совершенно очевидной. Он предпочел бы оказаться здесь. Он предпочел бы умереть прошлой ночью. Однако Скиллара, эта сучка, что вечно лезет не в свое дело, лишила его подобного выхода. Оставив его в жизни, исполненной печали, которой не видно конца. Взгляд оказался жестче, ужалил больней, чем самая зверская пощечина.
Лучше бы ей спуститься вниз. И стоять сейчас в узком, тесном погребе, держа Чаура за руку и слушая, как они горюют – каждый по-своему. Мураш ругается. Хватка стоит рядом, так близко, что чуть ли не висит на нем, но лицо ее бесстрастно, если не считать холодного, остекленевшего взгляда. И Баратол – борода блестит от слез, глаза опухли, лоб перепахан желваками.
Дверь вдруг открылась, висящую в воздухе пыль пронизал столб дневного света, и внутрь ступил седовласый бард.
Скиллара и Дукер смотрели, как он закрывает за собой дверь и прилаживает обратно железный брус засова – как именно брус оказался у него в руках, оставалось загадкой, но ни она, ни историк не сочли нужным что-то сказать на этот счет.
Бард подошел ближе, и она увидела, что тот тоже не счел нужным переодеваться – к запекшейся на рубахе крови он был столь же безразличен, как и остальные.
Рядом со сценой
Он уселся напротив, поймал взгляд Дукера и сказал:
– Что бы они там ни решили, историк, на меня смело могут рассчитывать.
– Тебя тоже пытались убить? – спросила Скиллара.
Он перевел взгляд на нее.
– Скиллара, они нападали на всех подряд. Убивали вообще ни к чему не причастных.
– Не думаю, что они станут что-то делать, – сказал Дукер, – просто всё продадут да уедут.
– Вот как, – сказал бард, вздохнув. – Ну, это неважно. В любом случае один я в этом деле не останусь.
– Ты это о чем?
– Я только что попросил вернуть один старый должок, историк. Хотя обычно-то я… не вмешиваюсь.
– Но сейчас тебя разозлили, – заметила Скиллара, которой наконец удалось разглядеть в глазах старика странное спокойствие, спокойствие того рода, что приходит перед тем, как начинают убивать. Оказывается, у поэта есть клыки. И вообще, если присмотреться, не так-то он и стар.
– Это верно.
Снизу долетел звук громкого, с треском, удара, а следом за ним – изумленные возгласы. Все трое сразу же вскочили на ноги. Предводительствуемые Дукером, они кинулись в кухню, а оттуда – вниз в погреб по узкой лестнице. Колеблющийся свет факела в дальнем конце кладовой отбрасывал диковатые тени на поразительную сцену. По земляному полу разлилась пахучая жидкость, явно не желающая впитываться, рядом полукругом стояли двое малазанцев и Баратол с Чауром – лицом к стене, к большой разбитой бочке.
Скиллара решила, что Мураш попросту пнул ее со всей дури.
Бочка лопнула, из нее выплеснулся маринад, и взглядам предстал объект, который жидкость безупречно сохранила.
Сложенный вдвое – колени под подбородком, руки охватывают щиколотки.
На лице маска, а на ней, рядком через весь лоб – четыре вертикальные полоски.
Бард хмыкнул.
– Меня всегда интересовало, – негромко пробормотал он, – куда подевались те, предыдущие.
Жидкость все же стала впитываться – по краям двух свежих могильных холмиков.
Сотня камней, пляшущие волны, жизнь города, одна жизнь – и в то же время бесчисленные жизни. Игнорировать это обстоятельство – то же самое, что отрицать братские и сестринские чувства, ту общность, которая, если ее раскрепостить, сделала бы мир менее жестоким, менее порочным. Только у кого на это достанет времени? Беги туда, прыгай сюда, избегай чужих глаз, не позволяй узнаванию вспыхнуть ни в одном из мелькающих мимо лиц. Пляска неуверенности в себе, как же ты утомительна!
Если посмеешь, задержи свой взгляд и попытайся проследить эту трепещущую рябь, эти жизни, жизни! Ты увидишь Скаллу Менакис, которую скрутило раскаяние, которую терзает вина. Она спит очень мало или даже совсем не спит (да и рискнет ли кто-нибудь заглянуть ночью к ней в спальню, не опасаясь увидеть во мраке блеск бессонных глаз?). Она трепещет, ее нервы натянуты, словно пылающие струны, а бедный Мурильо держится в сторонке, не зная, как ее утешить, как снова открыть захлопнувшиеся между ними двери.