Дама пик
Шрифт:
Но не думать об измене Франсиса она не могла. Перед ее мысленным взором прокручивались мучительные сцены: муж в объятиях другой женщины, это тело, которое принадлежит ей и только ей, покорно откликается на ласки какой-то подлой гадины… От ярости она покрывалась потом. Как он посмел?
Но сейчас не время отвлекаться. Ставки слишком высоки.
Прежде всего она должна выяснить, что удалось раскопать полицейским. С Франсисом она разберется позже.
Глава 35
Вечер
Больничный врач вынужден был признать, что последствия Мартеновой эскапады не выглядят катастрофическими. Он, однако, не развеял сомнения относительно возможных осложнений в будущем, не желая смириться с тем, что легкомысленное поведение пациента легко сойдет тому с рук.
Что ж, справедливо. Мартен снова и снова вспоминал гибель Перрона и арест Янкелевича. Перрон выбрал смерть, и это было печально, но при этом Мартен испытывал чувство удовлетворения, почти счастья, от того, что не прикончил жирного бандита. Славненько он подшутил над фортуной!
То, как Янкелевич дал себя арестовать, войдет в тюремный фольклор, уж Мартен об этом позаботится. Скоро поражение сутенера обрастет легендами, и Янкелевич никогда не сможет изображать из себя пахана. Больше ни один Жюльен не пострадает от его жестокости.
Иза появилась в палате, когда время разрешенных посещений подходило к концу. Одна. Ужасно злая на него. Впрочем, злость быстро прошла. Она придвинула к себе столик на колесах с больничным ужином, до которого Мартен едва дотронулся. Куриное бедрышко, картофель с зеленой фасолью, козий сыр, яблочный компот.
– Ух ты, выглядит аппетитно. Можно? Все время хочу есть.
Она в темпе сгрызла курицу, доела картошку и выпила яблочный компот, а потом пальцем вытерла чашку.
– Вкусно, – констатировала она, облизывая пальцы. – Ты выглядишь еще ужаснее, чем утром. Чем ты сегодня занимался?
– Потом расскажу. На самом деле я себя чувствую лучше, чем выгляжу. Ты как? А ребенок?
– Все в порядке. Только он дерется, как псих. Завтра пойду на плановый осмотр, Франсуа проводит.
– Симпатичный парень. Ты в него влюбилась?
– Да. Считаешь, это смешно?
– Нет. Что смешного в любви?
– Еще как! Беременная женщина, влюбившаяся в едва знакомого мужика.
Он сжал ее руку. Так они сидели и молчали.
– А как Марион? – наконец спросил он.
– Она уехала из нашей квартиры. То есть из твоей. Просила сообщать, как у тебя дела, но не хочет тебя видеть. Звонила Мириам, – добавила Иза. – Тоже спрашивала, как ты себя чувствуешь.
– Откуда она знает?
– Заметка в сегодняшней утренней газете. “Комиссар полиции Мартен подвергся нападению на улице”. Что-то типа этого… Я сказала ей, что ты уже на ногах. Это было правдой, по крайней мере по состоянию на утро. Не стала говорить, что ты явился, похожий на буйнопомешанного, забрал оружие и так напугал меня и Марион, что у нас обеих чуть не случились преждевременные роды.
– Извини, пожалуйста, – расстроился
Иза ухмыльнулась:
– А когда ты в последний раз был в себе?
Жаннетта пребывала в ярости. Мартен обошелся без нее. Рисковал жизнью, даже не подумав обратиться к ней за помощью.
Это доказывало только одно: она для него ровным счетом ничего не значит. Впрочем, ей бы давно следовало это понять. Полное безумие считать, будто она ему нужна.
Она собиралась высказать ему все. И еще много другого. Безответственность. Врожденная глупость. Мачизм, доведенный до абсурда. Слова сами собой всплывали в голове. Если он сейчас прикован к больничной койке и так слаб, что не в состоянии возразить, – тем лучше. По крайней мере, будет вынужден ее выслушать.
В ожидании лифта она не могла устоять на месте, торопясь как можно скорее выплеснуть все, что накипело.
Дверь лифта открылась.
– Жаннетта?
Перед ней стояла Изабель, красивая молодая женщина с круглым, как глобус, животом.
Они поцеловались.
– Он спит, – сказала Иза. – Мы с ним разговаривали, и он вдруг уснул. Медсестра сказала, это нормально. Он изнурен.
– Я заскочила, чтобы узнать, как он себя чувствует. Все в порядке?
– Да. Температуры нет, они считают, что все хорошо. Он восстанавливается.
– Хочешь, отвезу тебя домой?
– Да нет, зачем, я на его машине. Спасибо.
Жаннетта проводила Изу до Мартенова автомобиля, посмотрела, как она отъезжает, и, едва машина скрылась за поворотом, вернулась в больницу.
Она вошла в палату на цыпочках и стояла неподвижно, глядя на спящего. Из сжатой руки выглядывал кусочек бумаги. Жаннетта потихоньку вытащила его, прочла и вернула на место.
Я нелепо выгляжу. Что-то придумываю себе, а потом злюсь на него из-за того, что реальность не совпадает с моими фантазиями. Приди в себя, подруга. Этот мужик никогда не был и никогда не будет твоим. Он не для тебя. Слишком старый, слишком сложный, слишком эгоистичный. У меня есть собственная жизнь, моя дочь и моя работа. И только это имеет значение. Больше ничего.
Она подошла к кровати и легонько поцеловала его в лоб.
– Спокойной ночи, Мартен, – прошептала она. – И удачи тебе.
Комната была погружена в темноту, только слабо светился ночник. Он поискал глазами Изу. Не нашел. Но она ведь здесь была, ему не приснилось? Что она ему сказала? Что-то насчет своего состояния. Она даже доела его ужин. Мартен вздохнул. Могла хотя бы попрощаться.
Он посмотрел на часы. Полночь. Со времени прихода дочери прошло четыре с половиной часа. Он ощутил под рукой клочок бумаги, поднес к глазам вырванный из блокнота листок, узнал хорошо знакомый почерк и прочел четыре слова, нацарапанные карандашом. “Папа, я люблю тебя”.