Дальше некуда
Шрифт:
– Это несправедливо! – возмущался Коля, у него уже стала отрастать бороденка. – Я не могу без сладкого! А вы каждую неделю бражку ставите!
– Так пей с нами, – говорили мы.
– Я не пью!
– Твои проблемы.
Да, каждую неделю мы ставили ведро гороховой браги. Пили по субботам после бани, куда по-джентльменски заходили по очереди или уходили по очереди, давая возможность каждому побыть один на один со своим членом. Потом мы, распаренные по четыре часа, растопив своими телами снег вокруг мылчи, в валенках и трусах, с накинутыми на плечи телогрейками шли в туру. Мы с Бахуром седлали скамейку лицом друг к другу и, как в той русской игрушке-затейнице с кузнецом или мужиком с
Однажды мы с Димкой собрались в деревню. Нам нужно было совершить звонок в центр. Доложить обстановку. Связным, у которого был дома телефонный аппарат, был хороший немолодой алтаец. Также мы должны были купить на маральнике килограмм тридцать мяса.
Дорогу от пасеки до маральника уже засыпало и замело. Прошло несколько двухдневных снегопадов. Снег лежал глубокий: Димке по пояс, мне по колено. И очень хотелось пива, местного, алтайского, на маральих пантах. У Пирогова была одна пара лыж. Нам же, естественно, нужно две. За неделю до этого мы выстругали на всякий случай две пары из вагонки. Мысок задрали паром в бане. Крепления примитивные, как в детстве, но казались надежными. Главное ведь, верить, что у тебя все схвачено, а там будь что будет. И потом плакать или смеяться.
Вышли мы с утра. День был морозный и умопомрачительно солнечный. Слепил, сверкая, снег, ноги в лыжах. Мы взяли две пары наших, новеньких. Первая лыжа сломалась где-то через два километра от пасеки. Я рассмотрел, там был сучок, сука. Сучок, предводитель сучек. Солнце светило холодным, но ярким светом. Горы. Ах! Хрясь! Бахура обе лыжи подсовывают лажу. Втыкаем целую в сугроб, как памятник тем трем. Теперь мы оба пешие. То я иду впереди, распихивая снег по сторонам и вдавливая его куда-то внутрь, то Бахур. До деревни семнадцать километров. Идти тяжело, но связь, пиво. Почти ровно посередине маральник, оттуда до деревни чищенная бульдозером дорога. На маральник мы зайдем на обратном пути. Деревня встречает нас коровами и свиньями более волосатых пород, чем у нас. Они флегматично шатаются по улочкам, дышат свежим воздухом. С дымком и паром вываливается и практически сразу замерзает дерьмо, падающее из их задниц.
В доме связного пахнет яичницей на сале. Нас сажают в просторной комнате за круглый стол попить чая. Маленький, с раскосыми глазами хозяин подтыкает одну ногу под себя, сидя на стуле. В разговоре напряжения нет, но оно чувствуется в его лице. Гостеприимная жена тоже немного нервничает. Хотя, может, все это мне кажется. Бахур ушел звонить. Мы смотрим телевизор в чисто убранной кыпе (в комнате). Пол деревянный, коричневая краска. Такая же у моей бабушки в деревне, далеко-далеко отсюда. Полы очень блестят, когда намыты и когда на них из окна падает солнечный свет. По телевизору показывали то, чего я уже не понимал.
Я вспомнил отца своего знакомого, который сел в девяностых, а вышел к началу двухтысячных. Это был старой закалки, еще советской власти наркоман. Настоящий наркоман, кто ездил на дербан, пропитывал бинты маковым соком и все такое прочее с эмалированной посудой и ацетоном. Они с сыном жили в коммуналке. Периодически то в тюрьму, то обратно. Последний срок – семь лет. Сына-панка звали Хам. Мы с братом зашли к сыну. Дверь открыл отец. На нем была белая майка и тренировочные штаны. С подбородка свисала уже почти седая бороденка. Тощий, жилистый, как вяленая вобла, и весь в интересных наколках. Например, на веках было выгравировано «не буди».
– Заходите! – он смеялся чему-то.
Мы прошли в его комнату. Хама не было. Работал телевизор.
– Будете?
Он
– Что за поебень! Это что? Они что, ебнулись?! – тихо орал он, затягиваясь коноплей.
По телевизору показывали рекламу. А он реально не понимал, что там показывают, и был, конечно, прав. Отъедете куда-нибудь по важным делам, где нет телевизора, и вы потом не будете понимать это дерьмо. Это не значит, что его не было раньше, но после паузы можно реально обалдеть от этого тотального оболванивания нации. Большое дерьмо видится на расстоянии. К папе пришли сушеные, суровые, седые дядьки, друзья. А к нам Хам. Соседи уже попрятали эмалированную посуду. Друзья пришли со своей. Мы ждали.
– Сейчас они заторчат, и все будет, – шептал Хам.
Ждали долго, потом он пробрался в комнату отца и высосал двадцаткой раствора из кастрюльки. Пришло время заторчать и нам – вслед за отцами.
И вот, немного не побыв в центрах наших цивилизаций, я одичал, что ли. Я не понимал, что там показывают, не понимал, зачем это показывают. А самое главное, чего я не понимал: они что, ебнулись?
Связь почему-то не удалась. Мы вышли от нашего алтайского коммутатора и зашли в лабаз. Их там два, друг напротив друга. Пиво с пантами, с ветвисто украшенным рогами маралом на этикетке, на морозе, ледяное – это, я вам скажу, здорово! Но не успеешь вовремя допить, все – ледышка.
Мы с Бахуром шли по замерзшим лепехам разной скотины и активно причмокивали пивом на пантах. Было хорошо. В лавке мы помимо прочего приобрели пол-литра спирта. Только тсс! Мы дошли до маральника. Мараловодов было двое. Им было скучно, и они нас встретили доброжелательно. Напоили чаем. Большая комната, посередине длинный деревянный стол. Грубо сколоченные ящики, как кухонный гарнитур, висели на стенах. Холодильник, рукомойник, газовая, на баллоне, плита. Все это обильно обклеено этикетками водки с фотографией народного артиста Евдокимова. Мы угостили их спиртом. Они с интересом разглядывали нас. Выпили. Пауза.
– А почему так много Евдокимова? – спросил Димка.
Алтайцы переглянулись и заулыбались. Оказалось, что народный артист сам из Алтая, приезжал в деревню Банное и привез с собой энное количество ящиков одноименной качественной, фирменной водки «Евдокимов». Угощал всех подряд, кормил, поил и радовался деревне, ее быту и укладу. Пил со всеми этот крупный русский мужик, а все и рады. На охоту ходил, никого не подстрелил, алтайцам, прирожденным охотникам, это смешно, а для Евдокимова, я думаю, слава богу. Поговаривают, что к Пирогову на нашу пасеку ездил с девками. В деревню вернулся довольный. Морда красная такая! Рассказывавший это мараловод подмигнул хитро, мол, не только мы, простые смертные, чужие пещеры исследуем, но вот и народные с заслуженными.
А про Пирогова и так все знали, что он на лето набирал себе девок собирать целебные травки по долинам и по взгорьям. Более начитанные даже кличку ему дали – Распутин. Днем травку щиплют, а вечерком в баньке парятся. И неизвестно, за что больше получали. Хотя предыдущая смена партийцев говорила, что тут за три метра полиэтиленовой пленки на теплицу можно алтаечку поиметь. Но мы не проверяли, за что алтайские парубки подозревали нас в педерастии. Приехали, мол, сидят там без баб, а к нашим не пристают. Мы купили у них мяса маральего. Допиваем спирт. Они нам еще одно событие рассказали: как к ним, а вернее, на пасеку, приезжал снимать сюжет Юрий Сенкевич из «Клуба путешественников». Это было лет двадцать назад. Мы с Бахуром посмеялись. И тут за окнами, в их загоне для домашних оленей, громко заплакали дети, выли они страшно и тоскливо.