Далёкий выстрел

Ветер Андрей

И вот теперь храбрые юноши Лакотов лежали безвольные и безумные от дешёвого спирта, который им продавали хитрые торговцы на территории агентства. Их расстроенные умы не способны стали думать. Они тянули руки к новым бутылкам, потому что им хотелось спрятаться от собственных глаз и сердец. Они перестали быть воинами, они потеряли свободу и превратились в собак на привязи. Им оставалось лишь глотать отраву белого человека, которой оказалось так легко сломить их гордые души. Синие Куртки не справились с Лакотами в бою, голод и холод не осилили их, но жгучий напиток убил воинов.

Бак опрокинул очередной стакан. Он был таким же Лакотом в такой же резервации, так же потерял

он силу и волю. Вокруг него толкались свободные белые граждане, они пели песни и отсчитывали деньги на прилавок. Они сорили пеплом и проливали бренди на пол. Они убеждали друг друга сколотить по весне партию старателей и отправиться в Монтану за золотом. Они хлопали дверьми шумного заведения и уходили на улицу, где свистел снегопад. И никто не задумывался, что их кипучая деятельность вынуждала кого-то хвататься за топор или копье, а кого-то – голодать. Никто не думал о том, что в это самое время где-то ехали сквозь глубокий снег их братья по крови, братья по разуму, братья по устремлениям. Ехали в тёплых зимних тулупах через заснеженные холмы, чтобы рано утром вскинуть карабины и под бравую музыку полкового оркестра начать стрелять в спящую индейскую деревню. Это было далеко. Это было лишнее. Об этом не следовало помнить.

Когда в салуне стало стихать, Брайн усталым голосом, плавая в сизом дыму между столами, принялся подгонять засидевшихся посетителей. Бак качнул тяжёлой головой и произнёс заплетающимся языком длинную фразу на языке Лакотов.

– Что? – не понял Брайн, но Эллисон махнул рукой. Как и весь цивилизованный мир, набравшийся крепких напитков, он находился в особом измерении и понятия не имел о длинной колонне солдат, которой в ближайшие часы предстояло ополоснуть руки в человеческой крови. Впрочем, об этом не ведал никто, кроме самих участников намечавшихся событий. Бак не знал, что красивый человек, которого он много лет назад видел в форте Ливенворс, которого обожал Дикий Билл Хикок, которого многие индейцы называли Длинными Жёлтыми Волосами, а белые именовали Джорджем Кастером, вёл свою Седьмую Кавалерию к спящему лагерю Шайенов в долине реки Уашита.

Эрик Уил, мучительно страдавший от безнадёжной любви к Джессике и считавший в то время своё чувство главнейшим в мире, ворочался под тёплым одеялом и тоже, разумеется, не представлял, что в ближайшее время множество Шайенов, которых он видел в бою на Песчаном Ручье, падут от пуль кавалеристов. Старый вождь Чёрный Котёл, поднявший в той битве над перепуганными индейцами американское знамя, на которое потом в растерянности наступил Эрик, погибнет вместе со своей женой. Эрик тяжело дышал, прикусив губу. Волнение терзало его, как перед страшным сражением на Песчаном Ручье.

Джессика мирно спала в обнимку с дочкой. Её не тревожило отсутствие мужа, так как последнее время он возвращался поздно из салуна и валился спать на свою любимую подстилку на полу. Он не любил кровать. Не любил перину. Если они занимались любовью, то потом он сразу перекатывался на пол… Джессика ровно дышала, прижимаясь к тёплой маленькой ладошке нежной своей щекой.

Таким же безмятежным сном были охвачены сотни людей – женщины и мужчины – в палатках на берегу реки Уашита. Сны кружили над людьми, подобно могучим орлам в ярком солнечном поднебесье. Взмахи крыльев сменяли картины, уносили их широкими волнами в неведомые дали, пригоняли новые струи свежих образов. Пространство раздвигалось, наполнялось голосами. Бегали олени, медведи, бобры. Искрились снежинки на солнце и превращались в снежные шапки на елях. Пели птицы, журчали ручьи, перекатывая хрустальные воды через гладкие камни. Синее небо спускалось к лицам своих детей и

любовно трогало их щёки и глаза.

Но вот треснул выстрел в тёмном морозном воздухе, и сновидения разлетелись тяжёлыми ошмётками по хрустящему снегу.

Полковой оркестр, прихваченный Кастером специально для поддержания бодрого духа, грянул «Гарри Оуэн». Гулкий топот серых кавалерийских коней тяжело покатился по долине. Высокие белые палатки Шайенов, струившиеся тонким дымом в ясное утреннее небо, мгновенно ожили. Из них посыпались люди, в большинстве своём голые. Они держали в руках луки и стрелы, кто-то нёс длинноствольную винтовку. Среди мужчин бежали и женщины, но некоторые индеанки поворачивали обратно в типи, прячась от солдат. Воины, увязая в снегу, мчались к деревьям, скрывались за стволами и открывали огонь по солдатам. Кавалеристы хлынули в лагерь с двух сторон. Они гнали мощных коней, топтали убегавших, стреляли в упор. Шайены тщетно пытались сдержать натиск. Солдаты вертелись уже среди них. Иногда среди солдатской гущи возникала обнажённая фигура всадника, распугивая их истошным криком и пальбой из подобранного в снегу револьвера. Такого индейца быстро убивали, всаживая в него изрядную горсть пуль. Когда воин падал, он часто оказывался мальчиком, который, вероятно, таился с матерью в жилище, а затем не выдерживал, выбегал наружу, хватал оборонённое солдатами оружие и нападал на врагов. Сын воина, он скакал к своей смерти, надеясь глотнуть хоть каплю крови ненавистных пришельцев.

– Отрежьте от них табун! Они не должны добраться до лошадей!

Индейцы бежали к реке и бросались в ледяную воду, чтобы перебраться на противоположный берег. Последняя группа воинов залегла в овражке возле самого берега и долго оборонялась, не подпуская к себе солдат. Чем дольше держались Шайены, тем сильнее охватывало солдат чувство бешенства. Желание уничтожить дикарей становилось неудержимым, и многие кавалеристы гнали лошадей в сгоревший почти дотла лагерь, чтобы пристрелить хоть кого-нибудь, будь то мальчуган, будь то старуха. Рыхлый снег повсюду цвёл красными пятнами.

– Майор Эллиот! Немедленно скачите за теми, которые удрали!

По чёрным останкам лагеря носились всадники, сгоняя индейских женщин в единую толпу. Иногда лошади скользили ногами в раскисшей грязи, спотыкались о трупы и перепуганно шарахались в сторону. Когда Кастер приблизился к овражку с засевшими там индейцами, дело уже было сделано. Взрытая пулями грязь вокруг большой ямы была похожа на вылезшую из земли тошноту. В овражке лежала груда тел (человек сорок, многие из которых застыли на морозе, вероятно, погибшие в первую очередь), у некоторых ещё сочилась кровь.

– Прикажите людям расстрелять индейский табун, – распорядился Кастер.

– Сэр, там тысячи животных!

– Расстрелять всех индейских пони! – повторил Кастер и резко вытянул руку в сторону гигантского табуна. – Нам не нужна лишняя забота, а краснокожие обязательно попытаются отбить их. Стреляйте!

Кастер тронул коня и направился в сторону, где собирали пленных индеанок.

– Вы не видели, Эллиот отправился за беглецами? – остановил Кастер майора Бентина.

– Да, генерал, человек двадцать с ним.

– Прекрасно, – кивнул желтоволосый командир. Пыл сражения прошёл, кавалеристы стали зябнуть. Майор Эллиот не возвращался со своим маленьким отрядом, зато на гребне холма в том направлении, куда он отправился, показались оперённые всадники. Их было сперва мало, но подъезжали новые. Это были не те индейцы, которых застали врасплох кавалеристы Кастера. Эти воины пришли на шум сражения, до них успели дойти ускользнувшие Шайены.

– Табун кончен, сэр…