Далекая звезда

Боланьо Роберто

Я не видел его лица, но по голосу (рождавшемуся в совершенно неподвижном теле) понимал, что он старается быть как можно более убедительным. «Не надо, – настаивал я, – все давно закончилось. Теперь никто никому не сделает ничего плохого». Ромеро потрепал меня по плечу. «Лучше ни во что не вмешивайтесь, – посоветовал он, – я скоро вернусь».

Я остался на скамье, глядя на темные кусты, переплетенные ветки, ткущие

свой узор, повинуясь воле ветра, и вслушиваясь в удалявшиеся шаги Ромеро. Я закурил и принялся думать о всякой чепухе. О времени. О нагревании Земли. О далеких, с каждым днем все более далеких звездах.

Я попробовал думать о Видере, попытался представить его одного в квартире, например, на четвертом этаже пустого восьмиэтажного дома. Он смотрит телевизор или просто сидит в кресле и выпивает, а тень Ромеро неотвратимо скользит к нему навстречу. Я попробовал представить Видера, но не смог. Или не захотел.

Ромеро вернулся через полчаса. Под мышкой у него торчала школьная папка с резинками вместо замка. Она разбухла от бумаг, но не слишком. Папка была зеленой, как кусты в парке, и потертой. Вот и все. Ромеро совсем не изменился. Он не выглядел ни лучше, ни хуже, чем прежде. Он тяжело дышал. Он показался мне точь-в-точь похожим на Эдварда Г. Робинсона. [54] Как если бы Эдварда Г. Робинсона пропустили через мясорубку и он бы вышел оттуда преображенным: похудевшим, с более смуглой кожей и более пышной шевелюрой, но с теми же губами, носом и, главное, с теми же самыми глазами. Глазами, которые все знают. Глазами, которые верят в возможность чего угодно, но одновременно знают, что выхода нет. «Пойдемте», – сказал он.

54

Робинсон Эдвард Г.(1893–1973) – американский киноактер.

Мы сели в автобус, идущий из Льорета в Бланес, а потом на поезд до Барселоны. По дороге Ромеро пару раз пытался заговорить. Первый раз он принялся расхваливать «по-настоящему современную» эстетику испанских поездов. Во время второй попытки он посетовал, что не сможет побывать на матче с участием «Барселоны» на стадионе Камп Ноу. Я отвечал односложно – было не до разговоров. Помню, какой прекрасной и спокойной показалась мне ночь за окнами

вагона. Время от времени в вагон заходили юноши и девушки, выходившие прямо на следующей станции, будто в какой-то веселой игре. Возможно, привлеченные разумной ценой и доступностью, они ехали на ближайшие дискотеки. Все они были несовершеннолетними, некоторые имели геройский вид. Они казались счастливыми. На большой станции в вагон вошла группа людей постарше, возвращавшихся с работы. Они вполне могли бы быть родителями подростков. В какой-то момент, не знаю точно, когда именно, мы уже проехали несколько туннелей, в вагоне погас свет, и одна из девушек вскрикнула. Я взглянул в лицо Ромеро, оно было таким же, как всегда. И только добравшись, наконец, до станции «Площадь Каталонии», мы смогли говорить. Я спросил, как все произошло. «Да как всегда, – ответил Ромеро, – непросто».

Мы дошли пешком до моего дома. Там он открыл чемодан, вытащил конверт и протянул его мне. В конверте лежало триста тысяч песет. «Мне не нужно столько денег», – сказал я, пересчитав их. «Они ваши, – возразил Ромеро, пряча папку среди вороха одежды и вновь запирая чемодан, – вы их заработали». – «Я ничего не заработал», – сказал я. Ромеро промолчал, прошел на кухню и поставил кипятиться воду. «Куда вы теперь?» – спросил я. «В Париж, – ответил он, – у меня самолет в двенадцать, сегодня ночью я хочу заснуть в своей кровати». Мы выпили на прощание чаю, и я пошел проводить его на улицу. Мы ждали такси, стоя на краю тротуара, и не знали, что сказать друг другу. «Со мной никогда не происходило ничего подобного», – признался я. «Неправда, – очень мягко возразил Ромеро, – если хорошо подумать, с нами происходили вещи и похуже». – «Возможно, – согласился я, – но эта история – самая жуткая». – «Жуткая, – повторил Ромеро, будто пробуя слово на вкус, а потом тихонько засмеялся каким-то кроличьим смехом, – конечно, как ей не быть жуткой». Мне совсем не было смешно, но я тоже засмеялся. Ромеро смотрел на небо, на огоньки в окнах домов, на фары автомобилей, светящуюся рекламу и казался маленьким и усталым. Наверное, ему скоро стукнет шестьдесят, предположил я. Мне уже исполнилось сорок. Около нас затормозило такси. «Берегите себя, мой друг», – сказал он на прощание и уехал.