Дахут, дочь короля
Шрифт:
— Слишком поздно. Я умерла. С тобой говорит привидение.
— Скажи же мне, — заклинал он.
Дахут взглянула на него, смахнула слезы, часто заморгала, и лишь с третьей попытки ей с безнадежной отвагой удалось сказать:
— О, какая же я глупая. Я сама навлекла это на себя своей неосторожностью. Но как я могла предвидеть, я, девственница, девушка, никогда не знавшая ничего кроме любви и почести — я, которая была Удачей легионеров, ты помнишь? Все просто. Ты знаешь, что в порту недолго стоял корабль северян. Ты наверняка их видел. Может, пару раз выпивал в той же гостинице,
С моей стороны это было опрометчиво, да, но жизнь была так пуста, но он казался человеком таким же благородным, каким тяжким был его путь. К тому же я была уверена, что он думает, будто я мальчик. Поэтому у меня не возникло страха, когда он нашел… — она прервалась и заголосила. — … предлог войти в эту комнату — сказал, что у него для меня подарок, но…
Он с мукой крикнул.
— Нет!
— Да, — сказала она. — Смотри. — Она подняла руки, отчего рукава сползли, и обнажились синяки, которые все еще были видны. — Снова и снова. Это был кошмар, от которого я не могла проснуться, пока наконец я не упала в обморок. Потом он ушел, собрал команду и уплыл.
— И никто не слышал, и — и не встревожился?
— Я не могла им сказать. Умоляю тебя, и ты с ними не говори. Оставь но мне клочок гордости.
— Дахут…
— Я бы может быть за тобой и не послала. — Продолжала она так же без выражения. — Но разве у меня еще кто-нибудь есть?
— Что я могу сделать?
Дахут слегка пожала плечами и улыбнулась.
— Беги, если хочешь, — тоскливо сказала она. — Я пойму. Ты чист. Но если в сердце у тебя что-то есть, проведи некоторое время с этой развалиной, и тогда я буду лелеять воспоминание, несмотря на то, что мне предстоит перенести.
— Что вы должны перенести? Никто кроме меня не узнает. Из меня это не выбить даже под пытками.
— Боги знают. И я, сны которой ты посещаешь, Будик, я, что навсегда тебя потеряла. И… узнает тот, кто убьет в конце концов моего отца. Я должна прийти в его постель девушкой, я, незамужняя. Когда он узнает… — что ж, я, конечно, надеюсь, что мой отец будет править еще долгие годы.
— Вы — о, Дахут, — неужели вы подумали, что для меня, из всех мужчин, вы будете казаться хуже оттого, что… потому что вам причинило боль чудовище? — Он сжал пальцы в кулак. — Если б я поймал его, то дюйм за дюймом предал бы огню! Но я, я могу лишь сказать, что люблю тебя, Дахут.
Они обнялись и поцеловались.
— Не робей, — мягко вскрикнула она. — Очисти меня от него.
И снова, и снова.
Наступила ночь. Оплывали лампы.
— Я всегда буду это помнить, — сказала она, лежа с ним рядом. — От этого моя ноша станет легче. И надеюсь, тебя это тоже согреет в твоем одиночестве.
В смятении он очнулся от дремоты.
— Что ты имеешь в виду?
Она прямо посмотрела на него голубыми глазами.
— Ну, ты должен бежать, ты же знаешь. — Хриплый голос охватило спокойствие. — Уезжай
— Никому знать необязательно.
Когда она покачала головой, янтарно-золотые волосы пощекотали его плечо.
— Долго хранить это в тайне не удастся. Да и я, с таким пятном, не смогу оставаться смелой и красивой.
О, можем рискнуть, и о сегодняшнем дне не возникнет ни одной сплетни, но это риск, — и ты умрешь ужасной смертью, — а в лучшем случае мы не осмелимся больше встречаться. Нет, начни новую жизнь. Я позабочусь том, чтобы бедная Кебан была устроена.
— И я отказался бы от тебя? — Он сел прямо. — Бог свидетель, я слабый человек и грешник, но я не Иуда.
Она тоже поднялась. Сжатая рука дрожала у него на колене.
— А что нам еще делать? — прошептала она. В нем лязгнула решимость.
— Я стану королем Иса, а ты — моей королевой.
— Мой отец! — интонация ее была страшной. — Твой центурион!
— Да, — уныло сказал он. — Но римляне и прежде воевали с римлянами. Ты для меня больше, чем он или целый мир с небесами. И ты не состояла бы в этой помолвке, если бы он придерживался той же веры что и ты. Сам Христос учил, что мужчина и жена должны от всех отрекаться.
— Христианский король Иса…
Прогремел его смех.
— Нет, дорогая. Как долго я с этим боролся, бессонными дежурствами или у себя в безрадостной постели. Наконец было решено. Я уже запятнан. То, что я сделаю, проклянет меня навсегда. Что ж, пусть будет так. Я заключу в объятия богов Иса, как заключаю тебя, Дахут. Так сбудется пророчество Корентина.
У нее вырвалось:
— Тогда ты и есть предсказанный мне король!
Глава шестнадцатая
За ночь снегопад прекратился и наступила морозная погода. Когда день прорезал облачность, стало видно то, что для Арморикской зимы было редкостью, — сверкающую белизной землю и листву из сосулек, вспыхивавшую над Лесом короля. Воздух был настолько холодным, что в ноздрях казался жидким.
Сначала Грациллоний не мог видеть претендента. Черты были, но они соскальзывали с сознания, как дождевые капли по стеклу. Потом он начал размышлять: «Нет, это невозможно, это кошмар, или я потерял рассудок, либо меня водит за нос чародей». Но он слишком ясно ощущал холод на лице и биение сердца в груди, скрипящий под ногами снег, внезапно возобновившую боль в задетых ребрах. Он мог бы пересчитать заклепки, на которых держался обод и выпуклость щита
Будика, он заметил, в которых местах на нем неплохо бы подкрасить эмблему, светлый тяжелый кинжал с левой стороны чуть повыше лодыжки, что входило в привычки Будика, придавало ему веса, когда он не был на параде, зимние шерстяные штаны, немного обвисшие над верхом ремешков сандалий, — маленькая небрежность, за которую центурион давно уже делал выговор иным превосходным солдатам… Под шлемом было другое лицо. Очертания были те же, но смотрел на него незнакомец.
К Грациллонию вернулся дар речи.