Дагги-тиц
Шрифт:
— Не поможет. Все сроки уже прошли.
Лодька присел рядом.
— Я знаю колдовство, которое помогает очень часто… — Захотелось ему сотворить сказку. — Оно простое, но сильное…
Лёнчик недоверчиво улыбнулся.
Лодька сорвал два высоких стебля подорожника, и связал их морским «прямым» узлом (папа учил).
— Держи эти два конца. А я эти. Загадай желание. А как загадаешь, дергай. Если узел порвется, оно сбудется…
Лёнчик, все так же улыбаясь (понимаю, мол, что это игра, но пусть…), помолчал секунду и дернул. С той силой, каким было его
Но получилось так, что лучше не придумаешь. Лёнчик посидел, глядя на порванные стебельки, глянул перед собой, приоткрыл рот… просиял и бросился по тропинке…
Следующим утром сразу после линейки Лёнчик подошел к Лодьке. Дергая под красным галстуком галстучек матроски, проговорил тихо и требовательно:
— Лодик, а как это у тебя получилось? Разве бывает настоящее колдовство? — и глянул из-под темной отросшей челки.
Было бы бессовестно морочить Лёнчику голову.
— Наверно, не бывает настоящего колдовства. По крайней мере, я не умею. Я пошутил…
— Но ведь она приехала!
— Ну да, я видел ее перед этим на улице, она заходила к директорше…
— Разве ты знаешь мою маму?
— Я догадался. Рената сказала ей «товарищ Арцеулова». А потом еще спросила: «Вы сейчас к Лёне?»
— Понятно, — выдохнул Лёнчик. И было как раз непонятно: то ли он радуется, то ли обиделся.
Лодька бормотнул, как маленький:
— Не обижайся. Я это… нечаянно…
Глаза Лёнчика просветлели до ясной синевы.
— Лодь, я нисколечко не обижаюсь! Наоборот! Все так здорово получилось!.. Вот если бы ты обещал, а она не пришла…
«Тогда — жуть», — мысленно добавил Лодька. И торопливо сказал:
— Я нечаянно услышал, что у вас какое-то важное дело. Что-то случилось?
Лёнчик кивнул, но без тревоги и даже с удовольствием:
— Да. Меня хотели завтра отправить в гости к нашим знакомым на юг. Приехал папин фронтовой друг и предложил: давайте, я заберу Леонида к себе, пусть покупается до сентября в Азовском море…
— А ты что?
Лёнчик нагнулся, почесал ногу, которую успели куснуть два подлых комара.
— А как отряд-то?.. Лодь, ты же сам говорил…
— Что говорил?
— Ну… про капитана…
«Вот это да!.. — ахнул про себя Лодька. — Я же говорил тогда так, ради красного словца… — И честно сказал себе: — Я в таком случае ни за что не отказался бы. Ведь море…»
«Правда, не отказался бы? — с грустной ехидцей спросил его будто оказавшийся рядом второклассник в синей сатиновой матроске. Тот Севка Глущенко, что ради вопросов чести вызвал на дуэль боевого офицера, майора. — Подумай получше…»
«До чего же ты въедливый тип», — сказал этому Севке Лодька.
«Вот так-то, братцы-матросики», — подвел итог еще один мальчишка в блузе с якорями и широким воротником. Только не в синей и не в черной, а в коричнево-рыжей и сохранившей под воротником ярко-вишневый цвет…
Где-то он сейчас?..
— Лодь… — осторожно позвал Лёнчик.
— Что?
— Ты…
— Ничего ты не пускал! Я не видел.
— Один раз пустил, — уточнил со вздохом Лёнчик.
— Я ничего не скажу. Только ты зря боишься. Подумаешь, беда! Я прошлый раз в лагере тоже слезы ронял, если мама не приезжала. Никто не смеялся…
— Я не боюсь, что засмеются! Только наши ребята… они ведь тоже ждут родителей. А приезжают не ко всем. Они услышат такие разговоры, опять расстроятся. Девочки могут даже разреветься… А до конца смены еще целая неделя…
«Всего неделя!» — радостно отозвалось в Лодьке. Потому что большой мальчик Лодя Глущенко тоже скучал по маме. А она не приезжала сюда ни разу. Просто не могла. Была на Севере или уже на пароходе, по дороге к дому… Как она там? Виделась ли с отцом?..
Последние дни в лагере были окрашены грустью близкого расставания. Грусть ощущалась не сильно, однако была постоянной — словно в воздухе растворилась прохладная водяная пыльца. Неунывающий Жора теперь все реже вспоминал одесские и хулиганские песни. Вместо этого пел с ребятами что-нибудь такое, «трогающее душу»: «О чем ты тоскуешь, товарищ моряк», «Прощайте, Скалистые горы…», «На Смоленской дороге», «Далёко-далёко у моря…». Даже в суетливой подготовке к заключительной линейке и последнему костру как бы звучали печальные струнки, напоминая о скором отъезде (хотя и по дому все соскучились отчаянно).
Однако случилось посреди этой недели событие, которое своим азартом и неожиданностью слегка нарушило лирическое настроение.
В гости к «Сталинской смене» заявилась «герценская» команда. То есть не специально в гости, а по пути. Ходили вообще-то в Падеринский бор — пособирать чернику и просто погулять среди настоящего, похожего на тайгу леса. Но раз уж оказались рядом с лагерем, почему не зайти? Появилась мысль сговорить «сталинцев» на футбольный матч. А к тому же, были сведения, что здесь обитает Севкин. Удобный случай, чтобы навестить человека…
В ту пору суровая санитарная инспекция еще не царила над лагерями безжалостно и неумолимо, как в более поздние времена. Встречи «лагерных» с деревенскими ребятами и с гостями из города были делом обычным. Поэтому «герценских» приняли довольно радушно, хотя они и «поломали режим», появившись посреди «мёртвого часа». Их покормили остатками обеда, а в Привозе отыскали Лодьку Глущенко: «Там пацаны из города заявились, тебя спрашивают!»
Компания была не в полном составе, старшие не пришли (оно и понятно, готовятся к институтам). Не оказалось и Славика Тминова — не пустили его без Лешки. И Цурюк не появился — он терпеть не мог ходить далеко, говорил «утомляюсь». Зато был среди ребят Витька Каранкевич. Он не таил обиды на «герценских» после весеннего случая у колонки, даже наоборот — все чаще отирался в этом обществе. Наверно, со «смоленскими» у него не ладились отношения. А еще пришла с мальчишками Раиска Каюмова!